Грей хотел сделать это. Боже, он хотел продолжать причинять боль Эйвери. Но ему нужно было убедиться, что он и так не зашел слишком далеко.
- Скажи мне свое стоп-слово.
- Нет!
- Эйвери, милый. Мне нужно услышать твое слово.
- Черт возьми, Грей...
- Нет, пока я не буду уверен, что ты со мной.
- Это «дождинка», но я не собираюсь им пользоваться, черт возьми! А теперь ударь меня сильнее!
Грей подчинился, уверенный теперь, что Эйвери знает, о чем просит. Необузданность Эйвери приобрела новую остроту. Казалось, он разрывался между удовольствием и болью, его разум был поглощен одним, в то время как тело отчаянно пыталось избежать другого.
- Сильнее!
Грей ударил его снова, и Эйвери вскрикнул. В этом звуке было больше боли, чем удовольствия, и, черт возьми, это было горячо. Грей крепко сжимал рукой основание своего члена, борясь с собственным оргазмом. Порка, казалось, возбуждала Эйвери больше всего, поэтому Грей использовал снова и снова, ударяя Эйвери с большей силой, чем когда-либо во время секса. Только однажды, когда он по-настоящему наказывал Эйвери, он ударил его вот так. В тот день он чуть не кончил в штаны. Но в тот день наказание было вызвано гневом. Теперь же речь шла только о том, чтобы дать Эйвери то, чего он хотел.
- О, Господи! - воскликнул Эйвери. Он дернул наручники, почти паникуя из-за невозможности вырваться.
- Какое твое слово?
- Я все равно этого не скажу. Я знаю, но я этого не скажу.
Грей ударил его снова. Эйвери забился, дергая наручники, почти крича. Грей ударил его еще раз и…
Эйвери вздрогнул, и с его губ сорвался долгий вздох. Все его тело обмякло. Это было не так драматично или внезапно, как обвал. Он просто обмяк, завалившись боком на кровать.
- Эйвери? Ты в порядке?
Грей склонился над ним. Глаза Эйвери были широко открытыми, но невидящими, лицо безмятежным и красивым.
Как только Грей понял, что произошло, он кончил. Это была первобытная реакция, продиктованная исключительно эго, как у пещерного человека, бьющего себя в грудь в знак триумфа. Позже он посмеялся над собой за это. Но сейчас он мог только смириться с этим, оставив липкое месиво по всему бедру Эйвери.
- Эйвери? - Он шлепнул Эйвери по боку - не так сильно, как раньше, но достаточно сильно, чтобы ужалить. - Ты со мной, милый?
- Не останавливайся. - Глаза Эйвери по-прежнему были устремлены в какую-то отдаленную точку, видимую только ему. - Не останавливайся. - Это был едва слышный шепот, как будто он говорил в замедленной съемке, слова доносились откуда-то издалека. - Не останавливайся.
Он был потерян по ту сторону боли. Его тело переключилось на борьбу или бегство, и когда ни того, ни другого варианта не оставалось, оно предоставило Эйвери третий вариант - другой вид разрядки, при котором в его организм поступало достаточное количество эпинефрина, адреналина, эндорфинов и Бог знает чего еще, чтобы преодолеть любую боль. Сабы называли это «сабспейс» (подпространство), и Грей неоднократно слышал, как его описывали как абсолютное блаженство. «Каждая вещь ощущается как рай», - как-то сказала одна женщина. Это была высшая точка, то, к чему стремились большинство сексуальных мазохистов в своих сексуальных играх, но не обходилось и без риска.
Теперь Эйвери был вне пределов разумного. Нельзя было доверять ему в том, как он использовал стоп-слово. Был шанс, что он вообще перестал распознавать боль. Грей мог сделать с ним все, что угодно, задушить, трахнуть или избить до смерти, а Эйвери мог только лежать там, потерянный в своем счастливом мире.
Немедленное прекращение стимуляции «боль/удовольствие» выбило бы почву у него из-под ног. Это было бы все равно что отвезти ребенка в Диснейленд только для того, чтобы развернуться на парковке и поехать домой. Грей хотел, чтобы он наслаждался своим сабспейсом как можно дольше. Он продолжал прикасаться к Эйвери и разговаривать с ним. Он продолжал причинять боль, но не так сильно и не так часто. Он делал все возможное, чтобы Эйвери наслаждался тем, что он нашел, но всегда думал о том, что будет дальше.
Потому что, как и все хорошее, сабспейс не может длиться вечно.
В какой-то момент Эйвери вернется. И вторая часть работы Грея заключалась в том, чтобы сделать это возвращение к реальной жизни настолько мягким, насколько это было возможно.
***
Эйфория.
Это было единственное, что чувствовал Эйвери.
Он был так близок к оргазму, но не хотел, чтобы удовольствие заканчивалось. И вместо того, чтобы найти легкий выход и позволить себе его достичь, он отвернулся от сексуальной разрядки и принял боль. Он открылся ей, как никогда раньше. На мгновение его охватила слепящая паника - разум приказал ему убираться прочь. Сбежать любой ценой и бежать.
А потом он словно перестал существовать и обнаружил, что летит в этом безвременном месте. Он перестал видеть. Перестал слышать. Перестал существовать. Все, что он знал, это пьянящая, восхитительная радость чистого наслаждения. Какая-то отдаленная часть его сознания все еще воспринимала прикосновения, посылая волны ощущений, пробегающие по тому, что от него осталось. Только энергия и блаженство. У него больше не было тела, не говоря уже о простате, которая вызывала оргазм, или мочеиспускательном канале, через который происходила эякуляция. У него не было ничего, кроме этой головокружительной высоты и волнующих, восхитительных ощущений, поддерживающих его.