Избранное в двух томах. Том 2. Повести и рассказы [1987, худ. Б. Н. Чупрыгин]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Юрка не помнил, когда ел такую уху. Приправленная лавровым листом, перцем и какими-то другими специями, она благоухала на всю избушку, и Юрка с Пудовым лишь изредка поднимали от мисок голову, чтобы переброситься словом-другим. Юрка вылавливал из котла куски розовой разваренной семги, клал в миску, и обе женщины, Васильевна и Прокофьевна, подтрунивали над ним:

— Ох и уплетает, ну чисто нерпа…

И тут же рассказали, что позавчера в отлив видели большую нерпу, приплывшую из моря к падуну, чтобы полакомиться семужкой. На камнях зверя здорово ободрало, побило — следы крови тянулись по воде, а нерпа, загребая ластами воду, все ныряла и бултыхалась под порогом, все норовила ухватить рыбину покрупнее…

— А ее, нерпу-то, акула обожает… — вставил дедушка Аристарх и полчаса, наверно, говорил про акул.

Лет десять назад был на Мурмане специальный акулий промысел. С бота спускали крючковую снасть — толстый трос с отводами, — не перекусишь: из металла. На конце — крючки, большие, острые, хорошо закаленные, не разогнешь. Нет у акулы большего лакомства, чем нерпичья печенка. Наживляли на крючья куски этой печенки и пускали снасть в океан. Акула брала с ходу. Удар — и на крючке. Ух, как рвалась она, бросалась из стороны в сторону! Одна попалась такая — чуть бот не перевернула. Подтягивали лебедкой к борту, дубинкой по голове — и на палубу. Лежит такая громадина, серобрюхая, черноспинная, от полубака до штурвальной рубки — полбота занимает. Морда хищная, внизу — косо срезанная пасть, а зубы — лучше не гляди, во сне приснятся. А шкура у нее такая: в одну сторону гладишь — вроде мягкая, а в другую — наждак и то нежнее.

Шкерили ее рыбаки ножами, как обычную рыбу; печенку в бочку бросали — на медицинские материалы шла, мясо и кости — в факторию сдавали, на муку перерабатывали, жир забирали себе: добавь к нему смоляной воды, такой настой получится, смажь сапоги — никакая вода не пробьет, хоть месяц по колено в море стой. Ну, и шкуру сдирали, тоже в дело шла. Ценная, одним словом, эта штука — акула.

Время от времени, прерывая рассказ, Аристарх с деревянной ложкой в руках подходил к оконцу и глядел на реку, на тайники:

— Не пойму, рыба вошла в тайник или пена?

Потом возвращался, неторопливо окунал ложку в миску, набирал половину и, убрав бороду, которая лезла в миску, усиленно дул на ложку и рассказывал.

Ели спокойно, не спеша. Один моторист кипятился, обжигался ухой и напоминал: начался отлив и дорка не пройдет по реке. Моториста не задерживали. К дорке снесли в плоском ящике недавно пойманную семгу — ее нужно было срочно сдать на рыбоприемный пункт, — оттолкнули от берега, и дорка ушла к поселку.

Над рекой пролетала большая чайка, чиркнула выпущенными, как шасси самолета, лапками по воде и взмыла вверх.

— Чайка, чайка, — пропела вдруг Васильевна, — расскажи, есть в тайнике рыба ай нет?

Чайка обиженно крикнула и улетела к падуну, в водяную пыль, в раздутую солнцем радугу.

— Нету, — сказала Прокофьевна, — пусто.

— Счас проверим. А ну грузись! — приказал дедушка.

Юрка с Васильевной влезли в карбас. Дедушка поставил в него одну ногу, второй оттолкнулся; днище проскрежетало по камням, и карбас закачался на глубине.

— А меня? — крикнул Пудов, выбегая из домика.

— Куда тебя, — сказала Прокофьевна, мывшая на берегу резиновые сапоги, — карбас перевернешь… Вон какое брюхо наел…

Пудов не обиделся; наоборот, замечание о полноте словно обрадовало его.

— Дуреха, — сказал он, — жир не тонет, буду вам вместо спасательного круга…

Васильевна сидела на веслах. Лодка шла по стенке тайника; дедушка, перебирая в руках тетиву, пристально смотрел в глубину.

— Есть! — сказал он. — Одна и еще одна. Тише греби. Юрка, будешь помогать мне.

Добравшись до ловушки, той части тайника, куда легко зайти рыбе, но почти невозможно выйти, дедушка подобрал сеть и, перегнувшись через борт, потянул руки к темно-синей спине семги. Лодка сильно накренилась.

— Откренивай карбас!

Юрка налег на противоположный борт и немного выпрямил лодку.

Одной рукой дедушка ухватил рыбину под жабры, другой взял деревянную колотушку и несколько раз ударил по голове. Вытащил на воздух и, напрягая все мышцы и сморщив лицо, осторожно опустил рыбину в плоский ящик на разостланную мешковину. Семга вяло открывала и закрывала хищный рот. Ее холодное, плотное, литое тело в синевато-серебристых переливах чешуи тускло блестело на солнце.

С другой рыбиной им повезло меньше. Она «объячеилась», запуталась в сети, потеряла с десяток чешуек, и дедушка снова ахал и охал.

В нескольких местах сеть порвалась, дедушка достал деревянную игличку и починил места разрывов. Его крючковатые, бугристые, похожие на крабьи клешни руки, изъеденные горькой морской солью, изрезанные тросами и лесами двигались быстро и сноровисто.

Во втором тайнике не было ничего. Сильное приливное течение подняло сеть со дна, перекрутило, запутало, и дедушка с Юркой, по локти вымочив в воде рукава курток, кое как выправили сеть.

— Травы попало много, — вздохнул дедушка, — скоро чистить пора.