— Удостоверение внештатного сотрудника Специального Комитета, — наманикюренный палец женщины затанцевал между бумагами, — Мой приказ о содействии, выписанный на твоё имя. Еще два приказа, пустых, с подписью и официальными печатями. Вот ручка, которой они были написаны. При желании и минимальных предосторожностях, ты сможешь это использовать к своей пользе…
Загранпаспорт «специального гражданина», индекс доверия Комитета, еще один накопитель информации, очень объёмный, на котором, как выразилась эта женщина, разные «материалы и досье, которые могут быть полезны». На самый крайний случай. Больше ничего нет, так как возник бы риск тотальной проверки всей её, Айки Шираиши, деятельности, чего нужно избежать любой ценой как минимум в ближайшее время.
Взглянув на невозмутимую женщину, я отчетливо понял, что она собирается уйти в самом ближайшем времени. Не из отеля, из жизни. Что она, всю жизнь отказывая себе в желания, почти в любых желаниях, очень и очень близка к взрыву.
Возможно, эта наша последняя встреча.
— Здесь не хватает одной бумаги, — я должен был это сказать, — Права на опекунство Маны.
— А вот это, Акира Кирью… — еле заметно улыбнулась она мне, — … и есть третий вопрос. Вы принесли, что я просила?
— Да.
Инкан, печать, имеющаяся у каждого японца, заменяющая подпись. Присутствует на всех официальных документах, местная достопримечательность и необходимость.
— Хорошо.
…и передо мной оказывается листок бумаги совсем другого рода. Прекрасно известный большинству японцев.
— Серьезно? — вздёргиваю я бровь, — В лав отеле? Сейчас?
— Мне понимать это как сомнение? — она отзеркаливает мой жест.
— Нет. Но тут даже я вынужден подумать о чувствах Маны.
— Я уже компенсировала ей возможное расстройство. Дыней.
— Не думаю, что этого хватит.
— Давай закончим с бумагами, затем подождешь на улице. Думаю, я смогу убедить дочь… в необходимости данного шага.
— … хорошо, — помедлив, я потянулся инканом к лежащей передо мной бумаге, но рука, внезапно, оказалась перехвачена прохладной женской ладонью.
— Акира? — чуть хрипло спросила Шираиши Айка, — Что будет с Ирис Плаксой?
— Я её казню, — ответ вырвался незамедлительно.
Считаю себя рациональным и прагматичным человеком, умеющим сдерживать чувства, но сидящая передо мной женщина, человек, чей мир, убеждения и усилия теперь должны быть перемолоты в угоду национальным интересам, умела чувствовать глубже. Каким-то образом Айка понимала, что я, в своё время, с трудом удержался от того, чтобы не ликвидировать главу сукебан. Что я чувствую по отношению к этой одноглазой женщине ярость и брезгливость… которым теперь дали повод.
Она это поняла.
— Сделай это… с пользой, — попросила меня собеседница.
— Приложу все усилия, — кивнул я.
Видимо, чувства придётся отложить. Шираиши права.
Ждать около лав отеля мне пришлось около восьми часов. Причем, какое-то время я ждал уже не один, подъехавшая знакомая машина и вышедший из неё знакомый же японец, закуривший сигарету, присоединились к этому бдению, закончившемуся появлением матери и дочери. Жесткой, прямой, равнодушной Шираиши Айке и подавленной, осунувшейся, явно плакавшей ранее, Мане.
— Забирай эту хнычущую слабачку, Акира, и уходите прочь, с глаз моих, — почти проскрежетала Айка, — Видеть вас обоих более я не желаю. Всё понятно?
— Да. Прощайте, — кивнул я и, крепко взяв под руку несопротивляющуюся Ману, повёл её прочь. Почти потащил.
Быстро. Как можно быстрее.
У всех есть предел прочности.
///