— Государь наш, Фёдор Иванович, жениться желает на принцессе Лембергской. А там условие поставили, они-де не дикари какие. Даже коли старая жена в монастыре, все одно, жена она, не свободен государь наш.
— А как же та девка, которую он после меня в палаты привел?
— Девка и есть. Случай такой вышел, яблочком она подавилась.
А яблочко то из сказки про мертвую царевну было. Не иначе.
— Тоже — ты?
— А хоть бы и я, Устиньюшка. Не заслуживала она ничего иного. Ты государыня законная, а что родить не смогла, нет твоей вины.
Я только головой качнула.
— Что сыночка я скинула — судьба такая. Да только ты первый рад был, что в монастыре я. Али не так, Михайла?
— Так, — слово камнем падает в темноту, теряется где-то у носков расшитых золотой нитью щегольских сапог. — Так, Устиньюшка. Если не мне, то и никому! Не мог я выносить... Федька, дурак малахольный, сокровище в грязь кидал, тебя не видел, на ложе после дешевой девки таскал. А ты все одно ему верна была. Почему? Почему, Устиньюшка?! Я бы всю Россу к твоим ногам кинул, на руках носил, тени упасть не дал... ПОЧЕМУ?!
И столько боли в последнем слове...
Кто-то другой растрогался бы. А я — нет. Я глаза Семушки помню. И как мальчик за глотком воздуха тянулся. И... он ведь меня не винил, он передо мной винился. Знал, что и мне кары не избежать, с креста о прощении просил...
Что ж.
И я бью. Наотмашь.
— Потому что я ни его не любила, ни тебя. Тошно мне от вас обоих, гадко на душе. Завтра умирать буду с радостью — избавление с огнем придет!
Зеленые глаза вспыхивают болотными огнями.
— Ни меня, ни его... а кого, Устинья?! КОГО?!
Пожимаю плечами.
— Он уже ушел. И я завтра к нему пойду. Если Господь милостив, хоть увидеть его дозволит. Хоть раз бы еще...
Хоть из ада!
В любом котле счастлива буду, зная, что ОН — в раю. Лишь бы... каждую ночь снится, каждую... и подушка мокрая.
Лицо Михайлы искажается такой гримасой, что я даже отшатываюсь.
— ТЫ!!!
Кажется, я спустила дьявола с цепи. Но мне не страшно. Я смотрю ему прямо в глаза и улыбаюсь.
— Я. И что? Сам меня убьешь? Сделай милость!
Михайла более-менее берет себя в руки и ухмыляется.
— Сам? Нет... но на костер ты завтра так просто не уйдешь.
— Неужели? Пытать будете?
— Нет.
Глухо падает на пол замок. Распахивается дверь, и Михайла шагает внутрь камеры. Я и забыла, что он меня на голову выше, забыла, что сильнее...
— Иди ко мне, Устиньюшка. Не упрямься. Может, и уйдешь ты завтра к другому, но с моими поцелуями на губах гореть будешь!