Темноту помню, боль, косы, локтем прижатые — и все. Спросит кто — и не отвечу, что было, как было... женщина замужняя.
А тут — один поцелуй и случился за всю жизнь. И навеки со мной остался. Гореть завтра буду — о нем думать.
Наверное, супруг бывший думает, что я с ума сошла, когда на суде улыбалась насмешливо. А что еще можно сделать? Рыдать, бунтовать, справедливости просить? Смешно же.
И глупо...
Бедный Семушка, невинный мальчик, что уж там греха таить. Не было у нас с ним ничего и никогда. И на суде он о том кричал, и я поведала. А что толку? Кто бы нам поверил?
В монастырь он заходил?
Заходил, бывало. Как же ему проверять, здесь я или сбежала?
Со мной наедине оставался? Оставался. Минут на пять, может, на десять. Хватит ли этого для измены?
Не знаю. Может, и хватит. Только вот не было у нас с ним ничего, а умирал мальчик долго. Императорский приговор оказался суровым. Распятие на кресте.
Семушка умирал, а меня привезли, напротив посадили, и смотреть заставили. Если глаза закрывала, его начинали плетьми бить... лучше б меня.
И за что...
Просто — за пару теплых слов, за улыбку, да на ярмарке торговцы теплее улыбаются, когда покупателей заманивают!
Три дня назад — суд. Два дня назад — его казнь. Завтра — моя. Быстрое нонеча в Россе правосудие. А главное — слепое и глухое.
Кричи, не кричи...
— Не шуми.
Я дернулась, словно меня плетью ожгло.
— Что?! А...
Из-за поворота ко мне медленно приблизился огонек. Поднялась плошка с угольками, освещая лицо, которое я и на этом свете видеть не хотела, и на том... ежели в ад попаду, мне парсуну этого человека напротив котла повесят. Тогда и варить не надо будет...
— Ты?!
— Я, Устиньюшка. Я, душенька. Тепло ли тебе, сокровище? Радостно ли?
Зеленые глаза напротив. Ведьминские омуты, не иначе. По этим глазам не одна сенная девка слезами уливалась, а я... я этого человека всей душой ненавидела.
— Ты почто пришел, Михайла? Позлорадствовать? Ну так смотри, радуйся. Сколько тебе осталось до рассвета? Часа хватит?
Откуда и слова взялись? Едкие, острые...
Под зелеными глазами — черные круги. Словно его завтра сожгут, не меня.
— Жизни не хватило бы.
— Моей так и не хватит. Почто невинную душу загубил? Знаешь ведь, невиновен был Семушка.
— Невиновен? — в зеленых глазах мелькает страшное, темное, словно рыба-акула плавник из-под водной глади высунула. — Я бы его еще сто раз убил! За то, что виделся с тобой каждый день, разговаривал, до руки твоей касался... думал — забылось, перегорело, ан нет! Сто раз бы его убил! Двести!!!
Отшатываюсь от решетки, подношу руку к губам.
— За... это?!
Ответом мне кривая улыбка на полных губах.