Теперь я понимаю, что мне нечего обижаться на ребят. В общем они меня любили. Это была жестокость возрастная, неосознанная.
Но я и тогда ни на кого не обижался.
Я уже лежал на своей койке, когда, не знаю, через сколько времени, пришел заведующий коммуной Монсей Михайлович Пистрак, сменивший на этом посту Пантелеймона Николаевича Лепешинского, очень добрый, светлой памяти человек. Он довольно долго сидел рядом, ни о чем не спрашивая; за это я ему и сейчас благодарен.
Подумав, он сказал:
— Пойди домой, дня два отдохни или три.
Он проводил меня вниз и, будто зная мой страх, шел со стороны перил, отыскал мою куртку на вешалке.
Я и по улице шел осторожно, как слепой.
Не помню, какой день был тогда. Кажется, ясный, снежный. Все время я старался идти солнечной стороной, по свету, избегая тени; свет был белый, режущий глаза.
Темнота дома в прихожей меня испугала, и я заплакал.
Наревевшись, я пошел к ванной, чтобы умыться. Дверь ванной была приотворена, и через щель в коридорчик лил неяркий свет. Не обращая внимания на свет, я зашел в ванную и остановился на пороге.
Мария Алексеевна, выпрямившись, стояла, совершенно обнаженная, на скамейке и, подняв руки, вытирала голову с коротко остриженными волосами. Слабый красноватый сноп света освещал одну ее, струйки воды, стекающие по высокой шее, между устремленных вперед и чуть опущенных грудей, вдоль ног; или она сама светилась. А кругом была полная тьма.
Я видел ее только секунду, потому что в следующее мгновение от страха, нет, не от страха, а от чувства святотатства, что ли, как я говорю себе сейчас, крепко зажмурил глаза.
Но в эту секунду я успел уловить ее взгляд — совершенно спокойный, даже больше, чем обычно, ласковый и удивленный, может быть.
И увидел ее всю.
В эту секунду я не узнал Марии Алексеевны, а признал ее, чудо ее другого существования. Настолько она была прекраснее себя обычной, даже не прекраснее, — а совсем иной, не похожей на себя, на ту, которая вела долгие разговоры со Стоеросовым столпом и издевалась над дядей Леней.
Это было неправдой, она могла открыть грудь перед мечом и сказать: «Это тень моей смерти».
Может быть, не сейчас, но раньше — могла; и это тоже было в ней.
Свет, лившийся с потолка, лепил ее всю: овал лица, шею, груди, изгиб бедра, длинные ноги. Свет, лившийся оттуда, откуда один раз текли ужасы. Эти ужасы вчерашней ночью сплотились в сплошную тьму. Она возникла из этой тьмы и разогнала ее; легко, сама того не зная, сняла с моего сердца тяжесть.
Свет как бы лепил ее из тьмы, и, если бы я знал Евангелие, мне бы вспомнились слова о свете, который светит во тьме и тьме не подвластен.
Но я не знал Евангелия и в ту секунду вообще не думал словами, а только вбирал в себя важнейшее, без чего нет жизни.
Свет медленно стекал по ее телу, послушно изгибаясь вместе со струйками воды.
…Наконец я очутился в коридоре. Очень торопясь, оделся, бесшумно, на носках, вышел, тихонько затворил за собой дверь и сбежал по лестнице на улицу.
За углом я остановился.
Да, теперь я помню — все было в белом снегу, а небо синее, и светило солнце.
О том, что произошло, я не думал и знал, что думать не буду; делать этого нельзя.
Но и страх вчерашней ночи прошел.
Мир был другим, чем вчера или месяц назад.
Я вернулся в коммуну и в вестибюле натолкнулся на Моисея Михайловича, будто все эти час или два он ожидал меня и знал, что я вернусь.
— Почему ты не остался дома? — спросил он.
— Так, — ответил я.