И я думаю, что у Марии Алексеевны, когда мы ее узнали, позади был расстрел мужа — горе без меры.
Кто знает, может быть, она любила мужа — даже по-девичьи безоглядно.
И было что-то еще, совсем неизвестное нам.
А теперь она искала пологого, легкого пути. Такой пологий путь и был, как оказалось, сужден ей. А то, на что она была осуждена, она уже отдала жизни раньше.
Это чувствовала моя мать, много знавшая о ней, и отчасти даже мы, не знавшие ничего.
Отсветом пережитого была красота, которую она внесла в дом, даже та ковровая дорожка в ванной, кленовые листья, с которыми она появилась. Холодная женственность? Разве бывает такая? Как измерить — холодная или не холодная? Во всяком случае, она заполнила ею всю квартиру, в каком-то измерении — весь мой тогдашний мир.
И это я скоро узнал.
Дядя Леня перестал звонить. Говорили, что он пытался покончить жизнь самоубийством.
Однажды я пришел из школы-коммуны домой не в субботу вечером, как обычно, а в среду днем. Я знал, что в этот час дома никого нет, не стал звонить, достал ключ в углу из-под половика, где он всегда лежал, сел на сундук в темном коридоре и в первый раз за тот страшный день безутешно, не находя облегчения в слезах, разрыдался.
А день, вернее — ночь, предшествовавшая ему, была действительно страшной.
В коммуне знали, что я сплю на редкость крепко, и ради шутки — всегда в больших детских коллективах, даже самых лучших, есть нечто наивно жестокое — вечером, когда я уснул, несколько больших парней отнесли меня на лестничную площадку четвертого этажа, где находилась спальня, и крепко, не знаю уж чем, ремнями или веревками, но вполне надежно, привязали — вместе с топчаном, матрацем, подушкой, одеялом — к перилам, ограждавшим площадку.
А сами неподалеку остались ждать: что будет, когда я проснусь?
Кто сделал это, я не знаю до сих пор. Никогда не пытался узнать. И все другие приняли меры, чтобы история эта не выплыла на поверхность.
Я спал все время, пока меня несли и привязывали к перилам, и проснулся, только когда топчан качнулся от легкого сонного движения и повис наискосок над провалом лестничной клетки.
Проснулся и открыл глаза.
Если бы я крикнул, ребята сразу подбежали бы, отвязали и успокоили меня. Но мне казалось, должно быть, что это сон — черный колодец, столб пустоты без дна, — от этого я и не крикнул.
А потом перехватило горло, и крикнуть я не мог.
Это был сон с открытыми глазами, вероятно переходивший в обморок, когда казалось, что я лечу — в колодец, в пустоту. И сейчас все кончится.
Я потерял сознание, и ребята, дежурившие рядом, должно быть, услышали, что я дышу не так; кажется, как говорили потом с их слов, им показалось, что я совсем не дышу. Испуганные, они наскоро отвязали меня и отнесли в нашу огромную спальню.
Кажется, они о чем-то шепотом спрашивали. Но я не хотел или не смог ответить.
Ребята сняли оставшиеся веревки и ремни и разбежались по койкам.
Только тогда я снова раскрыл глаза и в ночном свете увидел потолок, койки со спящими рядом товарищами.
Я лежал в самом углу, рядом с Мотькой. Почему-то мне было важно вспомнить, кто лежит рядом. А я не мог. Было важно услышать дыхание спящих, но и этого я не слышал.
Если бы я расплакался, может быть, все вышло бы со слезами, но я не плакал, не стонал даже. Лежал, боясь пошевелиться, чтобы не почувствовать веревок и ремней, которых уже не было на мне.
Медленно и по-зимнему бесконечно долго светало: синело, серело.
На первом уроке я сидел с таким лицом, что учитель, кто — я совсем не помню, спросил:
— Что с тобой?
Я не ответил.
— Иди в спальню, — сказал учитель. — Ты нездоров.
Я вышел из комнаты. Поднимаясь, я жался к стене, стараясь прикоснуться к холодной ее поверхности, чтобы быть подальше от лестничного пролета. Иногда я прикрывал глаза, чтобы не видеть столба темноты, а он висел впереди. Я и ступал осторожно, ощупывая ногами твердость ступенек.