— Поют.
Лицо его стало таким же отрешенным, как в самые важные минуты в Листопадовке.
Я прислушался. Звуки доносились из кирки, расположенной неподалеку. Мы зашли в пустое помещение кирки и сели на старую дубовую скамью.
Пели не людские голоса, это звучал орган, расположенный в темной глубине, на хорах.
Музыка лилась с высоты, и казалось, что Курка вбирает ее, как растение после засухи вбирает потоки грянувшего ливня. То, что играл невидимый органист, и было похоже на ливень — с раскатами грома, вспышками молний, прорезающих тучи, с журчанием ручьев.
Просигналил шофер. Надо было торопиться, чтобы засветло поспеть в дивизию. Курка не шелохнулся. Мы вышли, только когда музыка затихла.
Прощались мы с Куркой на КП батальона.
Провожая меня к машине, Курка спросил:
— А как она называлась, та музыка?
— Орган, — сказал я.
— Нет, как та песня называлась?
Я не знал, что играл органист, и не мог ответить.
По-летнему быстро темнело. В поле тянулась линия связи Курка шел вдоль нее, потом спустился в ход сообщения, и маленькая его фигурка исчезла.
Больше я его не видел.
В сентябре сорок седьмого года пришел наконец долгожданный приказ о демобилизации. Потянулась последняя неделя армейской службы.
Наша редакция в ту пору находилась в Вене.
На душе было неспокойно. Ночью я просыпался с мыслью, будто необходимо что-то важнейшее вспомнить. Завтра начнется совсем иная эпоха — мирная, штатская, — и пока война не отлетела для меня в прошлое, надо в чем-то разобраться, развязать какие-то узлы.
Я поднимался, зажигал свет и начинал раскладывать бумаги — блокноты с записями о военных операциях и о людях, солдатах и офицерах; многие из них погибли.
Погиб и Василий Курка.
На дне чемодана я нашел толстую тетрадь в сером картонном переплете и, быстро перелистав ничем не заполненные страницы, хотел было отложить в сторону, когда вспомнил, что ведь с этой тетрадью ездил вместе с Куркой из дивизии на его родину.
Вспомнилась эта поездка — день за днем: слепой старик в Збараже, детский сад, ночь у Чешского Креста и то, как Курка слушал историю семи венгров.
В памяти всплыл и Гришин, и это его слово «мальчик», Листопадовка, Ксана.
Я разыскал потертый блокнот с адресами венгров. Только Ференц Магоши был из Будапешта, остальные из неизвестных мне маленьких городков и сел.
Вдруг я понял, что тягостное настроение, не оставлявшее меня последние дни, — это «болезнь разлук». Болезнь забвения, разорванных связей, оставляющих, как оставляют разорванные сосуды, кровоподтеки, спайки, мертвые точки в сердце. Это — болезнь разлук, которые почти каждый из военных поколений по разным причинам пережил в десятки раз больше, чем то количество разлук, к которым притерпелась душа человеческая за века устоявшегося существования.
И я подумал, что есть только одно средство от болезни разлук и омертвений, причиняемых ею: хранить в памяти расставшихся с тобой; не убивать их в своей памяти, которой только ты хозяин, если уж им суждено было погибнуть в мире; не убивать ту часть их жизни, которая доверчиво или просто случайно была отдана тебе.
Я решил поехать к Гришину, чтобы поговорить с ним о Курке, и по дороге побывать в Будапеште, узнать о судьбе Ференца Магоши.
Кадровики из медико-санитарного управления сказали, что Гришин служит в том же звании и в той же должности. Я попросил у редактора разрешения на поездку и выехал — на этот раз не на развалюхе с ленточками за ранения, а на трофейном «опель-капитане».
Была ранняя осень, когда природа колеблется, повернуть ли обратно на лето или послушно идти к зиме. Сквозь желтизну деревьев просвечивала яркая зелень. В Будапешт я попал поздним вечером. Улицы были не освещены, прохожие почти не попадались, и я долго блуждал по переулкам, пока наконец нашел дом, где мог жить Магоши, если он благополучно вернулся.
Несколько раз я нажимал кнопку звонка, пока наконец сообразил: раз весь город обесточен, то и звонок не работает. На стук дверь приоткрылась, образовав узкую щель на длину цепочки. Видимо, там, в квартире, давно уже услышали шаги. В темноте чудились чьи-то испуганные глаза.
Я зажег фонарик. Луч света скользнул и по моему лицу, в то же мгновенье дверная цепочка коротко звякнула, дверь со стуком распахнулась, в свете фонарика мелькнула длинная фигура и улыбающееся во весь рот костлявое юношеское лицо, окаймленное черной бородкой.