…Проснулся я среди ночи. В лунном свете между стволами стояли две маленькие девочки и мальчик. Они смотрели на нас, недвижимые, целиком поглощенные смотрением, как это бывает только у детей.
По ритму дыхания я почувствовал, что и Курка не спит. От взгляда детских глаз мы и проснулись одновременно. Дети смотрели и смотрели. Невдалеке нарастал невнятный шум, словно от грачиной стаи, когда она устраивается в покинутых осенью гнездах.
Дети заметили, что глаза у нас открыты, и не убежали даже, а исчезли.
Мы пошли к дому, откуда доносился этот деятельный грачиный гомон, но не успели сделать и нескольких шагов, как увидели двух женщин, идущих навстречу.
Та, что шла впереди, — повыше ростом, лет, вероятно, около пятидесяти, с коротко подстриженными седыми волосами, — была в линялой солдатской форме.
Она шла широким шагом, строго сжав губы.
Другая — круглолицая, в цветастой кофте, лет тридцати — еще издали улыбалась нам, приветливо подняв руку. Младшую, как мы вскоре узнали, звали Маша, а ту, седую, — тетя Фрося или Ефросинья Ивановна.
Маша шла немного позади, как по воинской субординации младший командир за старшим, но вся рвалась вперед — взглядом, взмахом рук. В нескольких шагах от нас, коротко и громко вздохнув, ахнув, она бросилась вперед, обняла и поцеловала Курку, а затем и меня.
Все сильнее чувствовалось присутствие и затаенное дыхание многих детей.
Женщины заговорили одновременно: Ефросинья Ивановна хриплым, простуженным голосом роняла отдельные слова, а Маша говорила торопливо, сбивчиво, по-ребячьи всплескивая руками.
Мы поняли только то, что попали во владения детского сада, который во время оккупации ушел от немцев и скитался по лесам и болотам.
— Вот и вертаемся. Вот уж не думала, не гадала, — говорила Маша.
Мы вышли на площадку перед домом и увидели детский строй, строго держащий равнение. Высокий мальчик строевым шагом подошел к нам. Курка принял рапорт, приложив руку к пилотке.
Строй распался, и дети исчезли внутри дома.
Потом мы с тетей Фросей сидели на скрипучей ступеньке террасы, и она, припоминая события одно за другим, рассказывала все с самого начала. Иногда к нам подходила Маша, прислушивалась секунду и убегала. Иногда мы заходили в дом и видели, как оттесняется казарменное — солома, коробки от противогазов, самый воздух казармы.
Стояли в ряд кроватки, но их нечем было застелить.
В кухне Курка жарко растопил печь, и в котле бурлила каша. Маленькая девочка принесла с чердака куклу чуть поменьше, чем она сама, и пеленала ее.
Это было серединой пути, а для Курки и серединой жизни, потому что, если своих детей ему, как и тысячам его ровесников, не суждено было иметь, он в ту ночь проходил через отцовство, без которого жизнь не бывает вполне жизнью.
Мы с тетей Фросей возвращались в сад, на ступеньки террасы, и продолжалось долгое ее повествование.
Тетя Фрося рассказывала, как десант отрезал дачу, где тем летом сорок первого года находился детский сад; детсад смог вернуться, только когда город был оккупирован немцами и фронт отодвинулся далеко на восток.
Заведующую вызвали в управу и передали список с именами четырех мальчиков, и девочки, которых надо было назавтра «сдать» в комендатуру.
— Мы уже понимали, что означает «сдать», — сказала тетя Фрося. — Когда к ночи все взрослые ушли — оставалась только я, как сторожиха, и Маша — ночной дежурной, — мы с ней подняли ребят: пусть решают.
Тетя Фрося угадала вопрос, который я не успел задать, и сказала:
— Дети все понимают.
Я попытался представить себе эту детскую «тайную вечерю». Была, должно быть, такая же ночь — летняя, теплая и лунная.
Те, что были на евангельской тайной вечере, предали обреченного, как и было предсказано, еще прежде, чем пропел кочет; ребята хранили верность три года, когда каждая минута грозила гибелью.
Тетя Фрося рассказывала, как детсад выбирался из города, о первой ночевке в лесу.
— Нам тогда было в новинку, мы и не спали.
Рассказывала о скитаниях из лесной партизанской базы, которую случайно нашли, в село, из одного села в другое.
— Как приходили, рассредоточивались по хатам.