— Вовсе нет.
— Но зачем тебе так хочется ехать в Уокинг.
— Нужно же мне было бы расквитаться с тобой, если бы вздумал бросить меня совершенно. Она проводит с тобой триста шестьдесят пять дней в году. Неужели ей жалко одного дня!
— Полно, Виолетта, не стоит спорить об этом. Видишь, я пришел. Садись к столу и давай пить чай.
— Но ты еще не взглянул на меня даже.
Она стояла перед ним, подняв вуаль. Это были лицо и фигура, на которые стоило взглянуть. Светло-карие глаза, темные каштановые волосы и нежный цвет лица с чуть-чуть заметным румянцем на щеках. Она напоминала собою древнегреческую богиню. В ее насмешливых глазах было много дерзкой смелости. При виде этих глаз трудно было оставаться равнодушным даже и более холодному человеку, нежели Франк. На ней было простое, темное, но очень изящное платье.
— Ну-с?
— Ей Богу, Виолетта, ты выглядишь прекрасно.
— Ну-с, что вы скажете?
— Ешь скорее, булки совсем простыли.
— Франк, что с тобою случилось?
— Решительно ничего.
— Ну?
Она взяла его за обе руки. Он почувствовал хорошо знакомый сладкий запах, с которым было связано немало воспоминаний, и у него чуть-чуть закружилась голова.
— Франк, ведь ты еще не поцеловал меня.
Она повернула к нему свое улыбающееся личико, и на мгновенье Франк потянулся к нему, но тотчас же овладел собой и обрадовался, заметив, что остается верным себе. Смеясь и все еще держа ее за руки, он усадил ее на прежнее место к столу.
— Будь хорошей девочкой, — сказал Франк. — Давай пить чай, а тем временем я прочту тебе маленькую лекцию.
— Ты — мне?
— Уверяю тебя, что нет лучшего проповедника, чем раскаявшийся грешник.
— Ты, значит, в самом деле раскаялся?
— Безусловно так. Тебе два куска сахару, да? Ведь это, в сущности, твое дело. Без молока, и как можно крепче — удивляюсь, как при этой привычке у тебя так хорошо сохранился цвет лица. А сохранился он, надо сознаться, прекрасно. Ну, что ты так сердито смотришь на меня?
Ее щеки покраснели, глаза смотрели на него почти со злобою.
— Ты в самом деле изменился, — сказала она, и в голосе ее слышались удивление и досада.
— Ну, конечно. Ведь я женат.
— Чарли Скотт тоже женат.
— Не выдавай Чарли Скотта.
— Мне кажется, я выдаю самое себя. Итак, у тебя нет больше ни капли любви ко мне. А я думала, что ты будешь вечно любить меня.
— Будь же благоразумна, Виолетта.
— Благоразумна! Ненавижу это слово. Мужчины произносят его тогда, когда собираются сделать что-нибудь мерзкое.
— Что же ты хочешь от меня?