«Так почему бы не сделать это вдвоём?» Она ещё раз посмотрела на доктора. Но его курносый нос, хилое телосложение и огромные очки не вызывали в ней никакого возбуждения. И тогда она попыталась представить на его месте Маршала. Слегка подкачанный торс, пересушенные сухожилия, чёткий рельеф, коричневая от загара кожа. Нет всё не то. Маршал, это что-то другое. Юля вспомнила его взгляд. Синий, холодный, ледяной. Глядящий прямо в душу. От одного его взгляда она готова была забыть, что лесбиянка.
- Меня Олаф зовут, - вдруг заговорил до этого безымянный доктор.
- Очень приятно, а меня Юлечка, - девушка протянула рук и пожала его потную ладошку.
«Фу-у-у, даже фантазировать мерзко о сексе с ним. Олаф - хороший парень. Так и хочется для него что-нибудь сделать, но я не могу».
«Может минет», подбрасывало идеи подсознание.
«Меня стошнит от такого минета».
«Когда сосала Райану не тошнило».
«Райана давно уже нет среди живых», грустно подумала Юля и по её щеке прокатилась слезинка.
- Что случилось? – Испугался Олаф и бережно с аккуратностью нейрохирурга убрал её с впалой Юлькиной щеки.
- Ничего-ничего, - покачала она головой.
- От ничего не плачут.
- Я тут кое-что вспомнила, и грустинка попала в глазик, бывает.
- Сколько тебе лет?
- А на сколько я выгляжу?
- Шестнадцать.
- Я хорошо сохранилась, - улыбнулась девушка.
- Ты можешь признаться мне в чём угодно. Этого никто никогда не узнает, врачебная клятва.
Юля посмотрела в его глаза и вдруг осознала, что ему можно верить. Такой не предаст и не подставит, любые пытки будет терпеть, но тайны твоей не выдаст.
- Мои родители… они сделали ужасную штуку со мной, - проговорила Юля, не понимая, зачем это делает.
- Они тебя насиловали? Продали в рабство? – Стал перечислять он.
- Нет, конечно, они же не больные, - возмутилась Юля.
- Но что тогда?
- Меня клонировали, я клон.
Глаза у Олафа полезли из орбит. Он несколько секунд смотрел на Юльку и думал, что ей ответить. Потом он нежно прикоснулся к её щеке. А она инстинктивно, словно прося защиты, прижалась к его руке.
- Я унесу твою тайну в могилу. Никто, никогда, ничего о тебе не узнает. Клянусь сердцем матери, клянусь самым святым, что у меня есть, - все эти клятвы очкарика звучали так пафосно, что скорее смешили Юльку, чем навеивали серьёзный тон.
- Просто это так тяжело всё время держать в себе, - продолжила хныкать она. – Мне не кому даже поплакаться на свою жизнь. Все кругом думают, что я должна быть сильной. А я ещё маленькая девочка.
- Можешь поплакаться мне, - он сел рядом с ней на кровать. И девушка прижалась к нему всем телом, положила ему голову на грудь и захныкала.
- Я столько всего пережила… сначала эти рейдеры в пустыне, потом надо мной ставили опыты. Теперь ещё и это…. хнык… хнык… хнык…
Олаф молчал и гладил её по волосам, словно мамочка давая выговориться своей дочке. Как же сильно ей этого не хватало.
Когда, наплакавшись, она уснула, Олаф бережно уложил её голову на подушку и накрыл теплым одеялом. А сам сидел рядом и молча охранял её сон.