Боги, демоны и другие: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

R. К. Narayan

GODS, DEMONS AND OTHERS London, 1965

Перевод с английского Ю. С. РОДМАН

Ответственный редактор А. Я. СЫРКИН

© Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1975.

Предисловие

Разипурам Кришнасвами Нарайан вошел в индийскую литературу в середине тридцатых годов и как-то сразу выделился в ней тонким психологизмом, полным отсутствием мелодраматизма и ходульности, мягкой, подчас грустной иронией. Не случайно уже ранние вещи Нарайана напомнили Грэму Грину Чехова. Вот еще несколько слов английского писателя: «Нарайана я считаю одним из лучших романистов нашего времени, пишущих на английском языке».

Наш читатель уже знаком с его творчеством — на русский язык переводились романы «Святой Раджу», «Людоед из Мальгуди», «Продавец сладостей», некоторые рассказы{1}. Это издание знакомит с новой, еще неизвестной у нас гранью творчества Нарайана. Его «Боги, демоны и другие» представляют собой пересказ древнеиндийских легенд. Легенды взяты из широко известных литературных памятников — прежде всего из «Махабхараты», «Рамаяны», пуран. Об этих произведениях читатель сможет прочесть в любом очерке древнеиндийской литературы, говорит о них ниже и сам Нарайан. Здесь хотелось бы лишь внести некоторые хронологические коррективы в индуистскую традицию, изложенную в примечании на стр. 14, — коррективы эти, хоть и не бесспорны (таково уж состояние древнеиндийской хронологии), все же представляются полезными. Исследования последнего времени позволяют предположить, что тексты ведийских гимнов складывались в III–II тысячелетиях до н. э. и были кодифицированы в первой половине I тысячелетия до н. э. Грандиозный эпос «Махабхарата», как ни архаичны отдельные его фрагменты, складывался примерно между IV в. до н. э. и V в. н. э.; приблизительно то же можно сказать и о «Рамаяне», хоть последняя, вероятно, несколько уступает в древности «Махабхарате». К «Рамаяне» традиционно примыкает поэма «Йогавасиштха», также приписывавшаяся Валмики, но созданная, по всей видимости, позже (хоть и не позднее IX в. н. э.). Пураны начинают складываться скорее всего в первых веках н. э., в частности, есть основания датировать «Шива (иначе „Вишну") пурану» периодом около IV–VI вв., а «Деви-бхагавата (иначе „Бхагавата") пурану» — около X в. В качестве источника автор, сам тамил, привлек и один из ранних памятников тамильской литературы — поэму «Шилаппадикарам», созданную, можно полагать, на рубеже II–III вв. н. э.

Прежде чем приступить к повествованию, Нарайан приводит некоторые сведения о классической индийской культуре — о созданных ею ценностях, о мифологических представлениях, о характерных чертах древнеиндийских легенд. Сведения эти весьма полезны для лучшего понимания последующих частей и значительно облегчают задачу нашего предисловия. Предпринимая пересказ древнеиндийских мифов, автор — что опять-таки представляется весьма удачным — поступает в соответствии с одной из важных их функций: речь идет о хорошо известной тенденции к назидательности. Самые различные литературные жанры в Индии издавна принято было рассматривать прежде всего с точки зрения их познавательной ценности, их способности наставить читателя. В духе этого отношения Нарайан останавливается на мифах и героях, наиболее полно выражающих мир ценностей древнего индийца. Автор отдает дань еще одной традиции: пересказ он ведет от лица своего современника, старого деревенского брахмана — правоверного индуиста, не чуждого, впрочем, интереса к достижениям современной цивилизации. Писатель, по собственным словам, не раз слушал подобные рассказы из уст ученых пандитов, послуживших прототипом для его «рассказчика». Так Нарайан как бы следует древней манере передачи легенд — ведь и сама «Махабхарата» была, согласно преданию, рассказана некогда мудрецам возницей Уграшравасом, который в свою очередь выслушал ее от Вайшампаяны, ученика Вьясы. Читатель получает, таким образом, некоторое представление и о сохранившейся по сей день многовековой устной традиции. Он может быть уверен и в том, что Нарайан — последнее звено в этой традиции — строго следовал сюжетной канве повествования (об этом писатель специально предуведомляет его). Не случайно, встретившись в легенде о Шакунтале с разными версиями — «Махабхараты» и одноименной драмы Калидасы, автор счел своим долгом остановиться на обеих.

Рамки задуманного труда позволили Нарайану использовать лишь ничтожную часть древних поэм, строфы которых исчисляются пяти- шестизначными цифрами. Тем сложнее была задача автора, и тем удачнее достигнутый результат. Мы встретим здесь героев, чьи имена давно стали нарицательными и поныне окружены любовью и популярностью в народе, — стойкую Драупади, самоотверженного Шиби, преданную супружескому долгу Савитри, классическую пару любящих — Налу и Дамаянти. Легенды, отобранные Нарайаном, знакомят не только с людьми, но и с идеями и проблемами, волновавшими этих людей, а по справедливому мнению автора — не только их, но и нас. Так, рассказ о Лаване, поводом к которому служит известие о космическом полете, ставит проблему относительности ощущения времени. Примечательна в этом отношении и легенда о Валмики (соотношение «мифологического» времени и времени, непосредственно переживаемого героем). Едва ли не определяющее значение для Понимания ряда индийских этико-философских систем имеет проблема сознательного изменения человеком своего внутреннего мира, своей' психики — ее раскрывают предания о Чудале, о Вишвамитре. Здесь мы не раз встретим и столь дорогие для древнеиндийской этики идеи преодоления привязанности к внешнему миру, отказа от своего «я», самоотречения, с предельной силой выраженные в образах Харишчандры, Шиби. Еще одна деталь, важная для индуистской догматики и одновременно находящая себе параллели в других культурах: достигнув определенной ступени совершенства, супруг Чудалы, царь Шикхидхваджа уже не просто отрицательно относится к чувственным удовольствиям (что по сути дела свидетельствовало бы о его зависимости от них), но безразличен к тому, уступит ли он домогательствам женщины или нет, так как «не видит разницы между этими двумя действиями». Даже «согрешив», он не. совершает проступка, ибо свободен от греховных намерений и в известном смысле становится выше традиционного аскетизма. Сходная тенденция прослеживается уже в древнейших этических учениях Индии (например, в ранних упанишадах около середины 1 тысячелетия до н. э.). Сказание о Савитри познакомит читателя еще с одним кардинальным понятием индуизма — дхармой.

В книге затронута и проблема поэтического творчества, соотношения литературы и жизни — об этом говорит история Валмики, легендарного творца «Рамаяны».

«Мой метод работы, — поясняет автор, — состоял в том, чтобы относиться к мифам, как к реальной действительности… писать так, как я писал бы любые другие рассказы о жизни окружающих меня людей». В результате древние эпические персонажи даже в самых сверхъестественных своих проявлениях предельно очеловечены. Нарайан как бы раздвигает жесткие рамки типизации, очерчивающие древнеиндийских литературных героев, — каждый из них, не переставая служить символом определенных идей и качеств, приобретает живую индивидуальность, непосредственность. Это достигается и меткими бытовыми штрихами, и речевыми интонациями, и мастерски введенными ремарками рассказчика, и самой наивно-бесхитростной манерой его повествования, — передает ли он лирическую беседу Налы с лебедем, напряженный диалог Шакунталы с царем или трагическую историю Харяшчандры. И еще одной чертой наделил Нарайан образы «богов, демонов и других» — древних индийцев, рисуя их, словно окружающих его людей. Здесь, как и в других книгах писателя, снова проявился дар тонкой иронии. Она пронизывает рассказ о рождении Махиши, его беседу с приближенными, сцену между Вишвамитрой и запускаемым в небо Тришанку, картину подвижничества Тараки, историю замужества Драупади, даже драматический торг между Шиби и ястребом — подобный перечень легко продолжить. При этом Нарайану ни разу не изменяет чувство меры и такта. Юмор его неизменно мягок, подчас едва уловим и отнюдь не ставит под сомнение пиетет, с которым автор в лице расскаэчика-брахмана относится к вдохновившим его источникам. Здесь нет ни плоского рационализма, ни тона превосходства, ни тем более насмешек, с которыми принято подчас разбирать старинных авторов, не имевших счастья знать то, что знают их критики. Подход Нарайана к пересказу индуистских легенд кое в чем напоминает манеру простодушно-лукавой импровизации на канонические темы, отличающую (при всем своеобразии талантов) и некоторых мастеров новой западной литературы — вспомним новеллы из «Перламутрового ларца» Анатоля Франса, страницы «Иосифа и его братьев» или «Избранника» Томаса Манна.

Перед читателем книга вдвойне достойная внимания. Она знакомит с характернейшими идеями и образами древнеиндийской культуры, которые сохранили свое значение на протяжении тысячелетий и без знания которых нельзя эту культуру понять. Она написана первоклассным мастером слова. Такое единство научно-познавательного и художественного начал свойственно скорее некоторым жанрам древних литератур с их синкретизмом, в наши дни оно стало редкостью. И если искать подобное сочетание в литературе современной Индии, то вряд ли найдется лучший пример, чем книга Нарайана.

А. Я. Сыркин

Несколько рассказов, помещенных в этой книге, обязаны своим возникновением «Махабхарате», к ним относятся: «Яяти», «Драупади», «Нала», «Савитри», «Шакунтала», «Харишчандра» и «Шиби». Три рассказа взяты из «Рамаяны»: «Вишвамитра», «Равана» и «Валмики». Источником «Лаваны» и «Чудалы» послужила «Йога-васиштха», «Деви» — «Девибхагавата пурана» и «Манматхи» — «Шива пурана». «Непарный браслет» заимствован из тамильского эпоса «Шияаппа-дикарам».

Мир рассказчика

Без него нельзя представить себе индийскую деревню, которая до сих пор почти не затронута новыми веяниями. Ближайшая железнодорожная станция находится километрах в шестидесяти, и добираться до нее надо на случайных автобусах, проходящих по шоссе, до которого напрямик через канал не меньше часа ходьбы. Около сотни беспорядочно разбросанных домов, пять-шесть кривых улочек, надежно отгороженных от всего остального мира. На запад от деревни, вплоть до лесистых склонов горы, тянутся рисовые поля. В соседнюю деревню, до которой всего три мили, должны провести или уже провели электричество; воду берут из открытого колодца на главной деревенской площади. Целый день мужчины и женщины трудятся в поле: копают, пашут, пересаживают или собирают урожай. В семь часов вечера (или уже во второй половине дня, если разнесся слух, что в окрестностях появился тигр-людоед) все дома.

Посторонний наблюдатель может подумать, что жители деревни тоскуют по благам цивилизации, но им самим кажется, что отсутствие этих благ — не такая уж большая потеря, потому что они живут, как в заколдованном сне. И навевает этот сон рассказчик — исполненный достоинства старик, который ютится на краю деревни в доме, где жили его отец и дед и откуда он почти не выходит, разве что на небольшой огород позади дома, или в такой же маленький сад с несколькими кокосовыми пальмами прямо перед домом, или, совсем уж в исключительных случаях, к кому-нибудь из своих односельчан, если этого требуют его обязанности священника. Днем он обычно сидит, поджав ноги, на прохладном глиняном полу своего жилища и, выпрямив спину, внимательно читает объемистый фолиант на санскрите, который покоится на специальной деревянной подставке, или разбирает древние письмена, наклонив пальмовый лист к свету, льющемуся сквозь дверной проем. Если люди, закончив рабочий день на полях, хотят послушать его рассказы, они молча собираются перед его домом, чаще всего в такие вечера, когда лунный свет блестит на листьях кокосовых пальм.

Тогда он метит лоб священным пеплом и заворачивается в длинный шарф, а его помощники выносят на веранду вставленное в рамку изображение кого-нибудь из богов, пристраивают его на особом возвышении, украшают венками жасмина и окуривают благовониями.

Когда все приготовления закончены, появляется сам рассказчик и усаживается перед светильниками; в такие минуты он выглядит величественно и внушает благоговение. Он начинает с молитвы и молится до тех пор, пока к нему не присоединяются все присутствующие и долина не оглашается громкими песнопениями, заглушающими крики шакалов. В былые времена его рассказы сопровождались игрой на музыкальных инструментах, но сейчас он может рассчитывать только на себя.

— Кино отняло у нас всех скрипачей и певцов; кто теперь захочет стоять за спиной старика и заполнять музыкой паузы в его рассказах, — говорит он.

Но на самом деле рассказчик не так уж страдает от отсутствия помощников и дублеров, потому что не очень в них нуждается; ведь он знает наизусть все 24 тысячи строф «Рамаяны», 100 тысяч строф «Махабхараты» и 18 тысяч строф «Бхагаваты». И если он держит перед со. бой раскрытую книгу на санскрите, то главным образом для того, чтобы подкрепить свои слова ссылкой на авторитет.

Пандит (как называют рассказчика) обычно очень стар; его привычки и весь его облик сложились под влиянием традиций тысячелетней давности, поэтому его одежда, как правило, состоит просто из двух кусков хлопчатобумажной материи. (Правда, иногда оказывается, что он прекрасно знаком с современной жизнью благодаря внимательному чтению пачки газет, которую ему днем по четвергам приносит почтальон, раз в неделю доставляющий почту в деревню.) Брея голову (только в те дни, которые указаны в календаре), он оставляет на макушке небольшой хохолок, потому что в древних священных книгах, шастрах, написано, что у мужчины должно быть столько волос, сколько он может продеть сквозь серебряное кольцо, которое он носит на пальце, и вы можете не сомневаться, что у него на пальце есть серебряное кольцо, потому что об этом тоже написано в шастрах. Шастры определяют все его существование, поэтому он не может жить в современном городе — это значило бы покинуть дом, где его предки неукоснительно делали все, что предписывается шастрами. Дважды в день он совершает омовение у родника и трижды в день молится, обратив лицо на восток или на запад в зависимости от времени суток; он выбирает пищу в соответствии с указаниями календаря, каждый пятнадцатый день соблюдает полный пост и разговляется зелеными бобами, сваренными в соленой воде. Время, свободное от молитв или сосредоточенных раздумий, он проводит за книгами.

Его детям такая жизнь, конечно, не могла показаться особенно привлекательной, они избрали иной путь и разъехались в разные города на заработки. А сам он живет на то, что дают два акра земли и несколько кокосовых пальм, и на подарки, которые ему подносят в благодарность за труды, когда многочисленные злоключения героя подходят к счастливому концу или когда бог является на землю в образе новорожденного младенца или женится на богине. Пандит живет в согласии с самим собой и со всем миром. Он свято верит в непогрешимость вед, которые начал изучать семилетним мальчиком. Двенадцать лет своей жизни он потратил только на то, чтобы научиться правильно их читать. А кроме того, он овладел всеми тайнами грамматики санскрита, значения слов и разделения слов на слоги.

Даже в своей повседневной жизни он постоянно ссылается на авторитет вед, потому что в них содержатся не только молитвы и стихи, но и наставления, касающиеся самых простых дел. Если, например, ему кажется, что его слушатели в ответ на шутку смеются слишком долго и громко, он тут же приводит соответствующий стих, из которого следует, что, освежая душу смехом, не следует делать это чересчур назойливо, чтобы не уронить своего достоинства. Он, не стесняясь, выговаривает тому, кто запускает пальцы в голову, и ссылается на соответствующее место в ведах, где говорится, что, испытывая зуд, человек должен подождать, пока он останется наедине с самим собой, а затем воспользоваться кончиком оленьего рога, а отнюдь не своими ногтями. Пандит совершенно убежден в том, что веды были созданы дыханием бога и что в них содержится все, что нужно знать человеку для спасения своей души, в каких бы обстоятельствах он ни оказался.

Даже легенды и мифы пуран, восемнадцать из которых особенно важны, представляются ему не чем иным, как подтверждением моральных и нравственных принципов, изложенных в ведах.

— Тот, кто не знает вед, не может постигнуть смысл наших мифов, — часто говорит он.

В мире все взаимосвязано. Рассказы, священные книги, трактаты по этике и философии, грамматика, астрономия, семантика, мистика, правила поведения — все это элементы, из которых слагается жизнь, и все они равно необходимы для ее всеобъемлющего понимания. Литература — это не какая-то отъединенная, не связанная с остальными область знания, предназначенная для возвышения душ избранных, а универсальное средство передачи мыслей и чувств с помощью художественных образов, восприятие которых одинаково доступно грамотным и неграмотным. Истинно литературное произведение воздействует на человека множеством разных способов: любую строфу из «Рамаяны» можно положить на музыку и спеть; изобразить в лицах, превратив в прекрасную драму; изучить, разбирая каждое слово, чтобы оценить все тонкости языка и грамматики, или постараться постигнуть ее тайный смысл, тщательно отделив главное от второстепенного.

Герои эпосов — это прототипы или модели, по которым было создано все человечество, они остаются образцами для подражания на веки веков. В каждом рассказе заключен глубокий философский смысл и некое морально-этическое назидание, которое учит различать добро и зло. Для рассказчика и его слушателей мифы — это не столько литературные памятники минувших времен, сколько сказания о жизни их отдаленных предков, деяния которых были исполнены такого глубокого смысла, что являются составной частью истории всего человечества. Во всех мифах добро непременно торжествует; трагедия, как ее понимали греки, в индийской мифологии невозможна: пока сцена усеяна трупами, занавес не опустится. Даже если зло в какой-то момент одержало победу, страдания кротких и праведных временны, это знает каждый. В конце концов справедливость восторжествует: если не сейчас, то через тысячу лет или через десять тысяч лет; если не в этом мире, то в каком-нибудь другом.

В индийских мифах время и пространство безграничны; при таких масштабах каждое событие видится в особой перспективе. Страдание неизбежно, так же как неизбежно действие; более того, оно оправданно, так как только ценой страдания можно искупить последствия некоторых действий, тех, что предопределены законом кармы и должны быть совершены каждым человеком при каждом его рождении. Сильный человек, наделенный злой волей, бесстрашно творит зло, пока его собственные деяния не приводят его к гибели. Зло таит в себе самом хитроумно скрытый механизм саморазрушения, который всегда срабатывает. Каким бы неодолимым ни казался демон, его собственные дурные склонности с каждой минутой приближают его неизбежный конец — на редкость светлая, утешительная философия, находящая живой отклик у нашего народа, который никогда не спрашивает: