Ведуньи из Житковой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дора кивнула.

— Если бы это открылось, моя помощь бы не подействовала. Поняла?

Дора опять кивнула.

— А главное, старайся как можно быстрее забывать рассказы этих людей. Это ради тебя самой, иначе их муки скоро начнут терзать и тебя. Обещаешь?

И Дора пообещала, потому что в то время не существовало ничего, в чем бы она могла отказать Сурмене.

Сурмена забрала их, когда Доре было восемь, а Якубеку четыре. Она наверняка даже не подумала о том, чтобы они отправились к кому-то другому, это Дора знала твердо. Тогда Сурмена не была еще настолько стара, чтобы не справиться с ними, а ее большое сердце не позволило бы ей поступить иначе. Кроме того, своих детей у нее не было, и Дора до нынешнего дня уверена, что они с братом ей их заменили.

Тогда, когда они пришли к ней, в шестьдесят шестом, Сурмене едва сравнялось пятьдесят. Но было в ней что-то, что уже в то время делало ее старухой. Может, волосы, обвитые платком, который она носила вдобавок к национальному копаницкому наряду, хотя и не была никогда замужем, а может, сеть мелких морщинок, пересекающих в самых невероятных направлениях ее щеки, и особая манера держаться, за которой она пыталась спрятаться от самой себя. Она ходила скорчившись, со словно бы вдавленной грудной клеткой, да и походкой-то это назвать было трудно — скорее, нечто вроде воробьиного поскока… и все из-за той ноги, что при каждом шаге слегка подламывалась, так что казалось, будто Сурмена подпрыгивает. Она говорила, что это память о войне, когда она побежала прятаться в лес и упала до того неудачно, что даже не сумела себе помочь. Такая прославленная повсюду костоправка — и хромает, говорили потом люди. Но как бы ей удалось самой правильно дернуть свою вывихнутую ногу, дернуть и резко повернуть, чтобы сместившийся сустав встал на место? Она сделала, что могла, сжала ногу длинными прутьями и ждала — три дня и три ночи, одна в лесу, пока фронт не уйдет.

Позднее Дора несколько раз бывала свидетелем того, как Сурмена проводила такую операцию. Она вставала, расставив ноги, над раненым и в глубоком поклоне обнимала его бедро или голень, в зависимости от того, какой сустав вывихнулся, а щиколотку пациента зажимала под мышкой. Тянула изо всей силы, дергала и поворачивала ногу, больной кричал так, что Дора думала, будто он умирает, а потом внезапно успокаивался — сустав вставал на место. Однажды Дора спросила, где она этому научилась, и Сурмена как-то особенно усмехнулась давнему воспоминанию. Это было единственное, что она переняла не у своей матери, ведуньи Юстины Рухарки. Выучилась она благодаря грозенковскому могильщику и училась, можно сказать, прямо на людях. Мертвых людях. Из всех житковских ведуний могильщик выбрал именно ее, потому что жила она в доме одна, не считая младшей сестры Ирены. И как-то вечером он их ей и привез. Сурмена уже издалека услышала, как гремят в трех огромных ящиках, уложенных на тележку, кости, которые могильщик привез прямиком с кладбища и оставил в их комнате. Ему, дескать, подумалось, что на них она могла бы выучиться пониманию, как отдельные кости прилегают друг к дружке. Он вбил себе в голову, что это пригодится в их краях. Особенно когда им грозила война. Поначалу Сурмена была в ужасе. Три ящика простояли в комнате три дня. Закрытые, в том же виде, в каком сложил их могильщик, а они с Иреной спали на чердаке, чтобы не быть с костями в одном помещении. Да только могильщик приходил каждый вечер, чтобы посмотреть, как у нее продвигается дело, и на третий раз не выдержал, вскрыл ящики и сам стал вынимать выбеленные, лишь слегка измазанные глиной кости и пытаться прикладывать их одна к другой. Сначала, по словам Сурмены, она подумала, что упадет в обморок. Но потом не удержалась. Вырвала кости из неловких пальцев могильщика и принялась складывать их сама, используя все свои знания о человеческом теле. Она упорно стремилась вставлять одну кость в другую, связывала их проволокой из разрезанных ячей ограды и возилась с ними до тех пор, пока все они не совпали и у нее в комнате не очутились три красавца. Именно из-за этих троих, сказала Сурмена, она так никогда и не вышла замуж. Однако же благодаря скелетам слава о ней разнеслась еще дальше, так что вправлять кости люди к ней пошли и из Моравии, и из Словакии. Они шли к ней и после того, как стало известно, что сама она нормально ступить своей невыправленной ногой никогда уже не сможет.

Такой, согнутой и хромой, Дора помнила ее всегда. Но натуры Сурмены это все словно бы не касалось — к себе она была строга и неуступчива, никогда не чуралась никакой физической работы, даже той, которой ее недостаток мешал, и так же относилась и к другим. В том числе к ним, детям.

Сегодня Дора благодарна Сурмене за эту беспощадность, за то, что не пожалела ее тогда, не дала после той беды перевести дыхание. Сурмена вела себя так, будто ничего не случилось, и назавтра же погнала ее и на работу, и в школу. Разве что поджидала ее несколько первых дней с Якубеком на руках после занятий, чтобы сразу отвести в Бедовую, как будто догадавшись, что вокруг девочки станет кружить стая любопытных, которые не постыдятся донимать ее вопросами или — хуже того — жалеть. Это была единственная уступка: так Сурмена хотела облегчить тяжкие недели сразу после события, изменившего — резко и внезапно — всю жизнь Доры.

ДОРА ИДЕСОВА

— Слушай, эта твоя Сурмена, — обернулась к ней однажды во время обеда коллега Ленка Павликова, — ты списки-то смотрела?

Дора покачала головой. Она не знала, зачем ей это. Списки приспешников режима тревожили страну уже давно, но она не понимала, почему сейчас, спустя почти девять лет после революции, они должны были тревожить и ее.

— Не знаю, как это может быть связано с твоим исследованием… Но я заметила, что она там есть. Только имя. Парой строчек выше моего дяди, так что не обратить внимания я не могла. И решила, что тебя это может заинтересовать.

У Доры заколотилось сердце. Сурмена в списках? Господи, почему?

Охваченная смущением, она поднялась вверх на два этажа и заперлась в своем кабинете.

До этой минуты ей казалось, что она перебрала все. Что не упустила ни единого источника, ни единого материала. Что за годы, посвященные раскрытию судьбы Сурмены и в конечном счете судьбы остальных ведуний, она ничего не пропустила, ничего не проглядела.

Это стоило ей неимоверного труда. Она провела десятки часов в пыльных архивах, протопала десятки километров по белокарпатским тропам, сгибаясь под рюкзаком, где, помимо подарков для старожилов, лежал тяжелый магнитофон со змеиным клубком шнура от микрофона, в который вдобавок еще и отказывались говорить. Она провела месяцы и годы, собирая все то, что ее теперь окружает: старательно каталогизированное, сфотографированное, скопированное, рассортированное по толстым регистраторам и папкам, описанное и расставленное по стеллажам вдоль стен ее кабинета. Она каждый день входит сюда, как в храм. Благоговейно оглядывает стены, потому что вдоль них тянется несколько металлических стеллажей, где хранится все. Все, что, как она до сих пор полагала, можно было отыскать.

Но, кажется, она ошибалась…

Дора взволнованно шагала по тесному кабинету. Она отказывалась верить этому известию. Может, Ленка Павликова ошиблась? Перепутала? Как Сурмена могла попасть в списки? Наконец она села к компьютеру и на страницах городской библиотеки заказала для сегодняшней работы номер газеты Цибулки со списками[1]. Ближе к вечеру, перед уходом с работы, она их проверит.

Однако до тех пор оставалось еще несколько часов, и мысль о том, как медленно они будут тянуться, мучила ее. Она попыталась было вернуться к делам, которыми занималась утром, и хотя бы закончить начатое, но ей это не удалось. Она ошибалась, не могла сосредоточиться. В конце концов Дора осознала, что просто сидит за своим рабочим столом, сложив руки на коленях и переводя взгляд с экрана компьютера на книги и папки на стеллажах, — и только. В общем, день был полностью потерян. Она со вздохом протянула руку к книге, на корешок которой только что бездумно смотрела. Это был том в черном тканевом переплете с золотыми буквами на обложке: ЖИТКОВСКИЕ ВЕДУНЬИ. И под ними — ее имя. Первый итог многолетних усилий. Ей хотелось, чтобы после них остался какой-то след. Это — ее дипломная работа.

Сегодня она бы в ней кое-что изменила. Но тем, что ее в конце восьмидесятых пустили сюда, в сумрачные коридоры и тесные кабинеты Института этнографии, она обязана именно своему диплому. Как раз благодаря ему просьбу Доры удовлетворили и вместо того, чтобы отправить в какой-нибудь провинциальный музей, разрешили остаться в Брно, в Институте этнографии и фольклористики Академии наук и, главное, — неподалеку от Якубека. Ее оставили здесь даже потом, после революции, когда сотрясались сами основы института. Наверное, оттого, что и она сама, и предмет ее исследования были настолько малоконфликтными, а ее нрав — настолько не напористым, что в мелком море чешской этнологии она не могла угрожать ни единому вышестоящему креслу — ни бывшему, ни теперешнему. С индексом цитирования и с количеством публикаций и докладов на конференциях все как надо, карьерные амбиции нулевые, погружена в свою собственную специфическую проблематику, не совпадающую с руслом заманчивых тем, за которыми гоняются самые неистовые, то есть находится ровно там, где прочие и хотят ее видеть: вне поля битвы. Запершись в кабинете, который с годами совершенно не меняется, она делает свое дело. Пишет. Новую работу, где воплотит то, что не могла воплотить в дипломе.

Да только теперь с этим покончено, и ей придется остановиться. Она не сможет продолжать, пока не узнает, что скрывается в недрах архива министерства внутренних дел, где хранятся сведения о тех, кто сотрудничал с госбезопасностью. О стукачах и доносчиках, шпиках и предателях. Дора почувствовала головокружение, когда в тот вечер и впрямь нашла среди них в библиотеке имя Сурмены. Она закрыла список Цибулки и долго еще сидела, не двигаясь, неспособная встать и уйти. Это невероятное, невозможное открытие ошеломило ее. Уснула она в ту ночь лишь под утро.

Просьбу сообщить ей о ходе люстрации она отправила в министерство на другой же день. Сурменова Терезия (1910–1979), проживавшая на пустоши Бедовая, Житковая, номер дома 28, район Угерске Градиште. Этому предшествовало несколько телефонных звонков, а венчала запрос выписка из муниципального архива Житковой, официально подтверждавшая родство Доры и Сурмены.

«Разъяснение вы получите в течение трех месяцев», — сообщили ей, когда спустя несколько дней Дора решила проверить, добрались ли до министерства ее запрос и приложенные к нему документы.

С той поры ей оставалось только ждать. Ждать, терпеливо, день за днем, неделя за неделей, целых три месяца.

В ожидании ответа она снова перебирала материалы, накопленные ею за эти годы, проверяя собственные исследования и промежуточные выводы. И мысленно спускалась вниз по цепочке событий, которые затрагивали жизни ведуний и, имея исток в далеком прошлом, разлились теперь дельтой судеб многих людей, большинство которых Дора знала. А еще она вспоминала. Она умеет делать это так, что события происходят словно бы прямо у нее перед глазами, надо только закрыть их и освободиться от всего, что окружает, — и вот она уже там. В краю ведуний, в Житковой, в доме, вместе с Якубеком или с Сурменой… Наверное, только с помощью этих мысленных образов, которые являются по первому ее зову, она и пережила все те долгие годы, что провели они в разлуке, разбросанные по разным углам Моравии, — каждый по отдельности, каждый в одиночестве. В интернате и позже, в Брно, она бы без них спятила. Вот и теперь эти образы придают ей сил. И они становятся ярче и выразительнее, когда Дора узнаёт нечто, пополняющее собой раздробленную мозаику истории житковского рода ведуний, и не важно, окажется ли это осколком судеб тех, кто был осужден за ведовство, или тех, которым всего несколько десятилетий назад выносил приговоры суд в Угерском Градиште. Благодаря отысканным ею документам Дора знала их так же близко, как Сурмену. Хотя — знала ли?

С того момента, когда подтвердилось, что Сурмена была как-то связана с госбезопасностью, Дору одолевали сомнения. Затем к ним прибавилась нервозность, которая все возрастала — по мере приближения конца трехмесячного ожидания. Она хотела узнать результат, но одновременно боялась его, и страх боролся в ней с нетерпеливым желанием.

Наконец она не выдержала и в последний день третьего месяца сама позвонила в архив.

— Процесс люстрации пока не завершен, вы в списке, — равнодушно ответила чиновница.

[1] Петр Цибулка (р. 1950) — чешский политик и журналист. В начале 1990-х годов он опубликовал часть списка агентов службы безопасности ЧССР. В дальнейшем этот список, известный как «список Цибулки», выходил в «Неподцензурной газете», а затем, уже полностью, был опубликован отдельной книгой. (Здесь и далее, кроме обозначенных цифрами, примеч. переводчика.)