— Нажимай, своих не нагоним.
— Нагоним, товарищ лейтенант, не беспокойтесь.
Лейтенант распахнул задубевший от дождя плащ, достал портсигар. На его груди было три ряда разноцветных орденских ленточек. Герасимов присвистнул.
— Видать, повоевали…
— Было дело, папаша, — улыбнулся лейтенант и кивнул головой на ток, под навесом которого в ярком свете ламп, точно озаренные солнцем, работали люди.
— Электричеством работаете?
— А как же? — с гордостью подхватил Герасимов и приосанился.
— Здорово! Мне отец пишет — я сам-то красноярский — у них в колхозе тоже электричество. Уходил на фронт — только мечтали об электричестве. А теперь придешь домой — деревню не узнаешь.
Из-под машины вылез шофер. Он спрятал брезент, на котором лежал, и инструмент под сиденье и, широкоплечий, чумазый, весело поблескивая озорными глазами, прислушался к разговору.
— Готово, товарищ лейтенант, — сказал он и с озабоченным лицом полез в кабину.
— Тракторист бывший, — кивнув в его сторону, сказал лейтенант.
— Смирнов! — крикнул он шоферу. — Тебе, кажется, нравится Приморье?
Шофер высунулся из кабины.
— Вот сговаривайся с хозяином да в этом колхозе и затормозишь после демобилизации.
— А примете, товарищ председатель? — осведомился шофер.
— Какие могут быть сомнения. Конечно!
— И хата будет? У меня ведь жена, детишки да двое стариков. Курские мы. Как выгоним японца — у вас буду в две минуты, — серьезно сказал шофер.
Лейтенант попрощался и залез в кабину.
Герасимов спохватился и побежал к Боброву на ток.
Агроном не разделил опасений Герасимова и отсоветовал снимать женщин с очистки зерна на жнитво.
— Раз Головенко сказал, что не нужно, значит, беспокоиться нечего. А здесь, видишь, сколько зерна.
Бобров весь с ног до головы был покрыт половой, даже лицо казалось замшевым от пыли.
Прибывший с зерном от комбайнов подвозчик окончательно успокоил Герасимова, сказав, что комбайны работают без остановок.
Порывистый ветер глухо шумел влажной пшеницей, пригибал к земле упругую солому с тяжелым набухшим колосом. Зеленые кустики клевера задирали пепельно-серую изнанку листьев. В промозглых испарениях тонули сопки, как будто их никогда и не было здесь. Временами, когда низкие облака, похожие на белый дым, оседали, над ними виднелись черными островками верхушки сопок.
Одежда на людях была влажной. Брезентовый плащ на Головенко побурел, лицо было мокрым, руки покраснели и озябли.
На площадке комбайна ветер был еще ощутимее, полы плаща с глухим стуком ударялись о железные поручни. Комбайн, мягко ныряя, тащился за надсадно ревущим трактором, оставляя за собой глубокие лыжни с приутюженной стерней.
— Хорош ветерок, Степан Петрович, — крикнула Валя, — через час хлеба высохнут, дело пойдет скорее.
Черная прядь волос, выбившаяся из-под красного берета, отчаянно трепетала на ветру.
— Пойдет дело, говоришь?
Валя улыбнулась и кивнула головой.