Перед прочтением — сжечь!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А потом я увидел, как из-за ближнего поворота вышла растрёпанная поэтесса Взбрыкухина и приблизилась к открытой дверце…

Измученная страшными воспоминаниями о том залитом кровью вечере в помещении студии «Молодых Гениев Отчизны», она сразу узнала белый с синей полосой «форд» допрашивавшего её полковника Дружбайло и, надеясь не столько узнать от него какие-либо подробности расследования, сколько ещё раз излить в исповеди свою изувеченную страхом душу, подошла к машине.

Двигатель «форда» всё еще тихо работал на холостых оборотах. Полковник не собирался отсутствовать долго и ушёл, не только не заперев машину, но и оставив водительскую дверцу полуоткрытой. Чтобы кто-нибудь в Красногвардейске да посмел забраться в его машину? Такого он себе не мог и представить. Он, может быть, даже и хотел бы, чтоб какой-нибудь залётный похититель автомагнитол решился на такую неслыханную дерзость, — хотя бы для того, чтобы остальные потом могли увидеть, каким жестоким может быть его возмездие за посягательство на собственность представителя Закона! Но залётные взломщики Красногвардейск почему-то не посещали, а свои к дружбайловскому «форду» были равнодушны. Наверное, им хватало на хлеб с текилой и без того, чтобы снимать магнитолы с милицейских автомобилей.

Не собиралась ничего отвинчивать и Арина Взбрыкухина — просто она решила подождать Мирона Трофимовича не снаружи, а внутри его машины, раз уж та оказалась незапертой. Ей бы, конечно, было удобнее сесть сразу на пассажирское кресло, но правая дверца была закрыта изнутри на стопор, а потому поэтесса решила перелезть через водительское сидение. Она открыла полуотворённую дверцу и села на водительское место, собираясь перебираться с него дальше. Но в это самое мгновение её большую и ещё довольно упругую грудь неожиданно перехлестнуло ремнём безопасности. Она сначала даже и не поняла, что произошло, просто вдруг что-то с шелестом метнулось из-за её левого плеча, и тут же у правого бедра раздался резкий щелчок, как будто кто-то взвёл курок, после чего она почувствовала, что плотно прижата к спинке сидения.

— Ой! — чисто по-бабски вскрикнула она, пытаясь освободиться из-под ремня. — Кто здесь?

Но, кроме неё, в машине больше никого не было. По крайней мере, из людей.

Она снова попробовала надавить на кнопку рядом с сиденьем, чтобы высвободить защёлку ремня из замка, но ту в нём заклинило намертво. Тогда она попыталась хотя бы ослабить его натяжение, но и из этого тоже ничего не получилось. Более того, она вдруг почувствовала, что с каждым её дерганьем и шевелением ремень натягивается всё туже и туже, и вскоре она уже едва могла сделать даже слабый вздох. Помнится, то ли она где-то читала, то ли ей рассказывал об этом отсидевший в своей юности пару лет за хулиганство Глеб Колтухов, что в милиции существуют такие специальные самозатягивающиеся наручники, которые при каждом шевелении рук зажимают кисти всё сильнее и сильнее, — уж, наверное, могли за эти годы придумать и такие же самые противоугонные ремни. Чтобы, значит, автомобильный вор оставался здесь пленённым до прихода хозяина. Если, конечно, до той поры он не задохнётся в этих тугих объятиях.

Она ещё раз машинально дернулась, пытаясь приподняться, но почувствовала, что не может сделать уже даже минимального движения.

Ей сделалось страшно, она хотела закричать, однако грудь была пережата до такой степени, что она только закашлялась и чуть было не задохнулась. Немного восстановив дыхание, она скосила глаза в сторону и вдруг увидела, что её уже почти совсем вдавило внутрь водительского кресла, так что она теперь выглядывает на свет как бы из самой его глубины. Одновременно с этим она ощутила нестерпимый зуд в спине и ягодицах. Казалось, тело погружается в какую-то ядовитую кислоту, разъедающую его заживо. Особой боли при этом не ощущалось, просто спина, зад и ноги всё глубже и глубже втягивались в водительское сиденье и растворялись там, как кусок сахара в чае. Она слышала, как её плоть превращается в густую липкую влагу и рассасывается по невидимым капиллярам. Ужас до краёв наполнил душу бедной сочинительницы; разум её, точно душной чапаевской буркой, накрыло звенящей чёрной пустотой, и она провалилась в тошнотворную гулкую бездну.

Через полчаса кресло втянуло в себя всё, что оставалось от поэтессы, включая легкие летние туфли на ногах и пластмассовую брошку-цветок в волосах, после чего ремень сам собой высвободился из державшего его замка и возвратился на место. Дверца «форда» приглашающе приоткрылась, и машина замерла в ожидании очередной жертвы…

Глава 15

УКУС АНГЕЛА

Не знаю, наверное, я всё-таки по-настоящему уснул, а может быть, просто не выдержал всего увиденного и отключился. В памяти тускло мерцал какой-то неотчётливый сюжет, в котором я будто бы видел, как прибывшие по чьему-то звонку два молодых милиционера садились в брошенный полковником Дружбайло напротив Торгового техникума милицейский «форд», чтобы отогнать его к зданию УВД, и как с ними происходила точно такая же жуткая история, как и с Ариной Взбрыкухиной, — но ручаться, что это было видением именно того же рода, что и первое, а не обычным сном, в котором опять повторился уже однажды испугавший меня (и потому глубоко запавший в подсознание) сюжет, я не стану. Я вообще не хочу ручаться ни за одно из описываемых здесь событий, тем более что сейчас, когда я покинул Красногвардейск и вокруг меня шумит мирная московская жизнь, которую не нарушает ничего, кроме ставших уже привычными гексогеновых взрывов да трескотни киллерских выстрелов у подъезда, я уже и сам не могу стопроцентно сказать, было ли всё это на самом деле или только привиделось мне под воздействием прочитанных мною романов американского короля ужасов. Иногда я пытаюсь уточнить это у Светки, но она только шепчет мне тихим ласковым голосом «молчи, молчи» и закрывает мой рот ладошкой или своими жаркими губами. Второе мне нравится больше, а потому я её уже ни о чем не спрашиваю, и мы надолго забываем и о моём вопросе, и о той засевшей в глубине моей памяти первопричине, которая его спровоцировала.

Но когда Светки не оказывается рядом и мне некому помешать вернуться в то страшное лето, тогда я снова успеваю увидеть, как, очнувшись в тот день на пустом поддоне, я открываю глаза и вижу, что за узкими окнами подвала уже начинает смеркаться. Я не знаю, по какой причине, но никого из рабочих в типографии так до сих пор и нет, издательская линия стоит и, похоже, что сегодня уже никто к работе не приступит. Почувствовав, что я за это время изрядно проголодался, я проверил наличие денег в своем кармане и решил куда-нибудь сходить перекусить. Хотя, признаться, мне и было немного не по себе уже из-за одного только того, что я могу думать о еде после всего увиденного за день. Сон или не сон, а смотреть, как на твоих глазах человек превращается в ничто, причём вовсе не в образном, а в самом что ни на есть натуральном смысле, — растворяясь в светло-коричневой спинке автомобильного сиденья — такое зрелище пробуждению аппетита способствует мало.

И, тем не менее, в животе у меня опять заурчало…

Найдя в условленном месте ключи, я запер типографию на два навесных замка и пошёл вдоль улицы в поисках столовой, пытаясь припомнить, когда же я в последний раз пользовался услугами общепита. На Западе, говорят, люди вообще почти ничего себе дома не готовят, а чуть что — идут в кафе, бар или ресторан и там едят. У нас же после перестройки почти все нормальные столовые переделали в какие-то супер-крутые кабаки, в которых так задрали цены на всё, что я за последние несколько лет даже не пробовал туда соваться. Разве что по чьему-нибудь приглашению, как это, например, было в тот печально памятный для зрителей «Вест-Оста» вечер, когда Арон Гуронов угощал меня в баре «Кармадон» бразильским кофе, но это ведь бывает так не часто.

Я помню, что где-то здесь поблизости была раньше одна довольно неплохая пельменная, куда мы с Лёхой и Виталькой иногда забегали тяпнуть по пару стаканчиков красного вина под пельмешки, но вот только осталась ли она там ещё и сегодня — одному Богу известно…

Миновав один или два квартала, я перешёл через неширокую полупустую улочку и повернул за угол показавшегося мне хорошо знакомым дома, поражаясь тому, что даже выбоины и царапины на его стенах остались, кажется, теми же самыми, что и в годы моей отшумевшей юности. Вон гастроном, в котором мы по пути в пельменную покупали себе пару 750-граммовых бутылок вина (обычно это был «Портвейн-777», а если повезет, то и болгарская «Варна» — в добывании выпивки тогда тоже был свой особый смысл, ведь мужчина с древности считает себя охотником, приносящим добычу, так что достать хорошее вино — это уже само по себе было определенным кайфом, сравнимым с добыванием трофеев), а вон, в глубине двора, покосившаяся деревянная скамейка, на которой мы потом курили… Счастливое всё-таки было тогда время, что бы там ни сочиняли о нём наши сегодняшние газеты! Ну не чувствовал я на себе никакого тоталитарного гнёта, и никакое отсутствие свободы меня не томило. Было хорошо на душе — пел и смеялся, было хреново — материл начальство и Брежнева, а чаще всего просто жил себе, пил с друзьями добытое в привычных очередях да исканиях вино, травил анекдоты, не боясь никаких стукачей и доносов, встречался с девушками, не думая, о том, разразится ли в нынешнем августе очередной дефолт или же на этот раз обойдётся, а также делал массу других человеческих дел, наполнявших меня вполне искренней радостью бытия и гордостью за мою самую справедливую в мире Родину. И когда мне сегодня долдонят о якобы творившихся в СССР невиданных жестокостях, допускавшихся органами КГБ по отношению к тогдашним инакомыслящим, когда оперируют переполненными мордовскими лагерями, в которых, мол, бессчетно умирали политические заключенные и борцы за права человека, или когда напоминают мне о тысячах не выпускаемых в те годы за границу людей, то, честно вам признаюсь, я без всякого колебания говорю им на это: «Идите вы на хер!» Потому что, видя, как небольшая кучка кухонных трепачей и фарцовщиков, называющая себя диссидентами, смогла своими гнилыми базарами да перепродаваемыми в институтских туалетах пластинками группы «Дип пеппл» и джинсами «Супер Райфл» разложить всю государственную идеологию и повалить созидаемый в течение семидесяти четырёх лет общественный строй, я понимаю, что все наши самые жестокие и несправедливые суды и вся наша страшная карательная система ни хрена на самом деле не делали! Потому что не желающее своей гибели государство должно, когда это бывает нужно, уметь наступать на горло своему гуманизму и быть тысячекратно более жестоким и безжалостным, чем были мы, причём по отношению не только к своим внешним врагам, но и к врагам внутренним. А наши хвалёные «органы», как это выявила потом горбачёвская перестройка, просто сидели в своей лубянской бастилии да жевали сопли…

Помнится, в своё время я смеялся (да, наверное, и не я один) над высказыванием Сталина о том, что по мере продвижения к коммунизму, классовая борьба в СССР будет все более обостряться. Откуда же, недоумевал я тогда, эти самые классы возьмутся, если мы подходим всё ближе и ближе к коммунизму, и в обществе практически не остаётся носителей какой-либо другой морали, кроме коммунистической? Спустя семь-то десятилетий после установления Советской власти, а?..

Однако Сталин был не дурак и всё говорил правильно. К концу восьмидесятых годов классовая борьба в стране обострилась до такой степени, что произошло то, что казалось уже невозможным даже теоретически — реставрация капитализма в СССР. И государство, славившееся самой народной властью в мире, за какие-то считанные годы превратилось в оплот самого античеловечного и несправедливого из существующих на планете режимов. Вместо эпохи построения коммунизма с её бесплатными образованием, здравохранением и принадлежащим народу искусством, наступила совершенно новая полоса жизни, основными принципами которой стали «наплюй на закон», «убей ближнего», «продай Родину», «ограбь вдову и сироту», «растли ребёнка» и им подобные. И хозяев этой жизни меньше всего волновала проблема обеспечения населения дешёвыми пельменями. Нет денег — вари дома суп из пакетов или жарь картошку. А предприятия общественного питания должны служить для комфортного отдыха тех, кто сумел перестроиться и найти себя в новой жизни. Поэтому и памятная мне пельменная оказалась к этому времени уже продана в частные руки, и на её месте теперь располагался небольшой элитный ресторанчик под названием «Пирл Харбор».

Остановившись возле вывешенного в стеклянной витрине декоративно оформленного меню, я посмотрел на проставленные там в американских долларах цены и, сопоставив их мысленно с имеющейся в моём кармане наличностью, побрёл дальше. Увы, порция пельменей за двенадцать с половиной долларов представляла для меня абсолютно неподъёмный вес. А потому я, не останавливаясь, прошёл ещё мимо нескольких аналогичных заведений и, зайдя квартала через три в один из небольших продуктовых магазинов, купил там себе сто пятьдесят граммов докторской колбасы, городскую булку и бутылку слабогазированной минеральной воды «Воронежская высокогорная» (хотя откуда, спрашивается, в Воронеже горы?), после чего нашёл на бульварчике неподалёку от гостиницы «Высотная» пустую скамейку и, присев на неё, без всякого удовольствия всем этим поужинал, почти автоматически наблюдая при этом, как на город опускается вечер, и вокруг начинают зажигаться голубоватые бледные фонари.

— …Да если бы я один их видел, а то ведь весь посёлок! — ворвался вдруг в моё сознание чей-то возбуждённый голос и, повернув голову, я увидел двух приближающихся к моей скамейке парней. — Они целых полчаса кружили над дачами, как будто специально позировали! Не веришь, спроси у любого из наших соседей…

— А разве рядом с тобой кто-нибудь живёт? Я как-то заезжал туда с ребятами по делам, так мы не встретили по пути ни одного человека. Там же почти все дачи недостроены.

— Ну, скажешь тоже! Почти все… Есть, конечно, брошенный недострой, не спорю, но половина-то посёлка обжита, так что свидетелей хоть отбавляй.

— Так ты бы сфотографировал, раз они так долго не улетали.

— Какой там! Я, во-первых, об этом сразу и не подумал, а во-вторых, когда они улетели, я вдруг заметил, что мои электронные часы идут в обратную сторону. А если они так сильно повлияли на часы, то ты представляешь, какое они излучали поле? Я думаю, всё равно бы ни на одном кадре ни фига не получилось. Ну и, в третьих, знаешь, — он на какое-то мгновение нерешительно замялся, но потом всё-таки закончил: — Если говорить без булды, то, увидев над своей головой всю эту неземную эскадрилью, я, честно говоря, чуть не обосрался. Шутка ли — семнадцать огромнейших серебристых дисков, закрывших собой всё небо! У меня собака от ужаса разорвала цепь, на которой сидела, и сбежала, куда глаза глядят, я так её и не докричался. А один из моих соседей держит нутрий — так они у него разбили от страха клетку, в которой до этого два года мирно жили и размножались, и куда-то тоже поразбегались. И у других соседей вся живность дала дёру. А когда я потом, не дозвавшись Рекса, собрался уезжать в город, то минут двадцать не мог завести свою машину. Она у меня хоть и подержанная, но это всё-таки не наш «Жигуль», а «Тойота», с ней такого никогда раньше не было.

— А люди? — остановился в двух шагах от моей скамейки его собеседник, щёлкая отказывающейся почему-то работать зажигалкой перед зажатой во рту сигаретой. — Людей-то они не трогали?

— Не знаю, — покачал головой тот, что рассказывал об НЛО. — Я видел только, как из одного диска выпустили вниз какое-то светящееся облако, которое накрыло собой проезжавший по улице «РАФик», но что произошло с теми, кто находился у него внутри, я не знаю. Когда облако рассеялось, автобуса на дороге уже не было…

Едва в моём подсознании связались произнесенные парнем слова «дачный посёлок» и «РАФик», как я тут же вспомнил о так до сих пор и не возвратившихся со склада Лёхе и Шурике, и уже было почти вскочил, чтобы уточнить, не видел ли он на борту микроавтобуса полустёртую рекламную надпись: «Не тормози — сникерсни», но в последнюю минуту почему-то сдержал себя. Да мало ли в Красногвардейске микроавтобусов фирмы «РАФ», которые могут заехать по своим делам в дачный посёлок? И хоть внутренний голос тут же ответил мне, что да, очень мало, автобусов этой марки уже вообще почти нет на российских дорогах, и наш является едва ли не единственным, — я, тем не менее, пересилил его, и убедил себя, что это был какой-нибудь другой, а не наш микроавтобус. (Хотя, скорее всего, я просто испугался оказаться один на один с той правдой, которая логически вырисовывалась бы из утвердительного ответа о наличии рекламного слогана, а потому предпочёл оставить вопрос о невозвращении Лёхи и Шурика открытым.)

Покончив с трапезой, я выбросил в урну пустую бутылку и бумагу с остатками булки и нерешительно побрёл в сторону нашего подвала. Правда, на этот раз я почему-то пошёл не той дорогой, которой двигался сюда, а, совершая достаточно большую петлю в сторону площади, на которой сегодня днём приземлился самолёт циркача в чёрно-красном плаще. Не знаю, почему меня потянуло опять на него взглянуть, но, приближаясь к месту посадки «Сессны», я с какой-то неосознаваемой отчётливостью понял, что иду сюда именно из-за этого самолёта. И вскоре я увидел его — он оставался на том же самом месте, где приземлился днём, только сейчас, в мертвящем свете неоновых фонарей, его белый корпус показался мне похожим на обглоданные кости покойника. Я уже почти пересёк разделявшее нас пространство, когда створки его нижнего прямоугольного люка вдруг беззвучно распахнулись и из самолётного чрева вывалилась на асфальт какая-то непонятная тёмная масса. Сделав ещё несколько шагов по направлению к «Сессне», я уже хотел было пошевелить ногой этот неожиданно выросший на моих глазах холмик, но вдруг вдохнул в себя воздух над ним, и меня чуть не вытошнило. Площадь была достаточно ярко освещена стоящими по её периметру фонарями, и в их безжизненном мерцании я вдруг ясно увидел, что под днищем самолёта свалено не что иное, как куча сырой кладбищенской земли, в которой сплошным шелестящим месивом копошатся жёлтые могильные черви.

Зажав рот обеими руками, я бросился бежать прочь от самолёта, не подозревая, что этим самым спасаю свою жизнь от угрожающей ей тут страшной смерти. И когда я выблевывал из себя под деревьями остатки съеденных полчаса назад колбасы и хлеба, от самолёта отделилась высокая чёрная тень, и прилетевшее на «Сессне» существо в чёрном плаще отправилось в город. Минут пятнадцать спустя оно остановилось напротив ярко освещённых окон ресторана «Пирл Харбор» и некоторое время следило горящими глазами за теми, кто находился в этот вечер в зале за столиками. Потом издало хриплый утробный звук и, решительно перейдя улицу, вошло внутрь. Там, подчиняясь приказу коротко звякнувшего над порогом колокольчика, к нему навстречу бросился наряженный в какой-то придурковатый (выполненный то ли на английский, то ли на итальянский манер) костюм с позументами слегка тучноватый седоволосый швейцар, украшенный густыми бакенбардами.