Перед прочтением — сжечь!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Не знаю. Надо как-то срочно разрекламировать наше издание, чтоб люди его кинулись покупать. Другого способа раздобыть денег у нас просто не существует… Что тут можно придумать, как ты считаешь?

— Хрен его знает… Я ведь его и прочитать-то ещё не успел. Так — одну или две вещички… Так что сейчас вот пойду домой и буду думать.

Я взял со стопок готовой продукции несколько свежеотпечатанных книжек, пожал Лёхе на прощание руку и, стараясь не встретиться взглядом с нашими сволочными охранниками, застывшими на своём «посту» с дурацкими бутылками «Жигулёвского» в руках, повернулся и двинулся по ступенькам к выходу на улицу.

— Кстати, — оглянулся я уже в дверях на Лёху. — Ты случайно не помнишь, что значит слово Вендиго? Мне кажется, я его где-то недавно встречал.

— Ну ещё бы! — встрепенулся Лёха. — Это же имя индейского бога смерти, которое упоминается в романе Кинга «Кладбище домашних животных». Стыдно не знать продукцию собственной фирмы.

— Хорошо, я исправлюсь, — пообещал я и шагнул за дверь.

Солнце уже успело перебраться через забор своего полуденного пика, и мне было даже странно вспоминать о каком-то, столь напугавшем меня нынешним утром, тумане.

Медленно идя под старыми, всё ещё кадящими белым дымом пуха тополями, я смотрел, как мой любимый город живёт своей, казалось бы, раз и навсегда установившейся будничной жизнью. Вон возвращаются с Колхозного рынка (он у нас так и не сменил своего названия, двинувшись в наступившую криминально-капиталистическую формацию под старым социалистическим именем) скучные от своих ежедневных забот домохозяйки с сумками в руках. Вон пролетел куда-то на сверкающем, точно лакированный ботинок, чёрном «мерседесе» владелец сети городских сигаретных киосков Артём Маммутович Браздовский. А вон толпятся перед стеклянной будочкой прессы наши местные «пикейные жилеты», ведущие нескончаемый, как смена дня и ночи, диалог о том, кому бы они не рискнули положить в рот свой палец — Прямилову, Незворотному, Шлакоблочко или Килю.

— …А разве Дружбайло — не голова? — уловил я возглас одного из них, проходя мимо киоска «Горпечати», в витринах которого пестрела традиционная для последних лет палитра из газет «Жизнь», «АиФ», «МК-Бульвар», «Спид-Инфо», «Двое», «Версия» и им подобных. На одной из дальних полок, за спинами расфуфыренных столичных изданий, я увидел также приткнувшийся бедным родственником чёрно-белый выпуск нашего районного «Маяка» с крупно набранной на первой полосе шапкой «НАХОДКА В ЗАБОЕ ШАХТЫ № 3–3 БИС» и рядом с ним — полусогнувшийся серенький листочек «Красногвардейского литератора». Здесь же теперь продавались сигареты, жвачки и презервативы.

— …Ещё какая голова! — согласился кто-то из его собеседников. — Я бы ему палец в рот ни за что не положил! Не-е, ни за что.

— Эт точно, — подтвердили, закачав седыми головами, и другие…

Пройдя мимо них, я пересёк небольшой прямоугольный скверик и вышел на совершенно безлюдную в это время суток площадь перед гостиницей «Высотная». Вечером её, как правило, запруживают и проститутки, и всякого рода шантрапа, продающая или покупающая тут дозу наркоты для укола, а в дневное время суток на ней делать нечего, и она пустует. Бросив чисто машинальный взгляд в сторону сверкающего стеклянными дверями подъезда гостиницы, я увидел, как на её крыльцо взлетает затянутый в свои любимые чёрные джинсы и чёрную вельветовую рубаху поэт Ян Голоптичий.

«Какая же это шлюха назначила ему здесь столь раннее свидание? — подумал я мимоходом. — Не иначе, как нас опять осчастливила своим визитом Машка Исламова! Если это так, то впереди почти наверняка намечаются какие-то внеочередные выборы…»

Однако догадка моя не оправдалась. Не потому, правда, что этих выборов не намечалось вовсе (может быть, они и затевались, но в связи с навалившимися впоследствии на город ужасами, все политические дела вскоре вообще перестанут иметь какое бы то ни было значение), а просто потому, что поэт бежал в гостиницу по приглашению не самой Исламовой, а её близкой московской подруги — тележурналистки канала «Ню-ТВ» Гилены Пацюк, которой она, узнав, что той предстоит командировка в Красногвардейск, передала телефон нашего местного секс-символа.

Звонок столичной теледивы застал поэта за сочинением передовицы для очередного выпуска «Красногвардейского литератора», в которой он в пух и прах разносил выпущенный нами одним из первых и уже давно продающийся во всех магазинах города и района роман Стивена Кинга «Сияющий». Перелистнув две-три первые страницы и решив, что этого вполне достаточно, чтобы говорить о нём в безапелляционно-разгромном тоне, он как раз подводил работу к тому особенно удачному на его взгляд пассажу, в котором собирался натыкать носом в дерьмо и местную власть, и нас с нашим проектом, и, главное, критика Антона Северского, когда вдруг раздалась дребезжащая трель телефонного аппарата и, подняв трубку, он услышал заигрывающе-призывный голосок московской фифочки. Щебеча, словно вырвавшаяся из клетки канарейка, та передала ему горячий привет от Исламовой и намекнула, что она только что приняла освежающий душ и жаждет познакомиться с секс-символом города Красногвардейска не по телефону, а, так сказать, в непосредственном контакте.

Забыв обо всей своей писанине, Ян стремительно сбросил с себя застиранное домашнее трико тёмно-синего цвета с отвисшими на коленях пузырями, вскочил в висевшие наготове на спинке стула джинсы, попшикался одеколоном с названием «MAN IS MAN» и чуть ли не вприпрыжку понёсся на зов ожидающей его в гостиничном номере самки.

Если бы, кроме стеклянных дверей, у гостиницы «Высотная» были такими же ещё и стены, то можно было бы видеть, как, не дожидаясь лифта, он пулей взвился на второй этаж и, прошмыгнув по пустынному в это время дня коридору, выстучал по двери 217-го номера какую-то нетерпеливую бодренькую мелодию, вроде арии «Сердце красавицы склонно к измене». Постояв в томительном ожидании несколько невероятно долгих секунд и не дождавшись никакого шевеления с той стороны, Янчик повторил свой стук с такой силой, что белоснежная плоскость восприняла эти усилия как попытку своего открывания и медленно поплыла внутрь номера. Подтолкнув её снаружи, поэт, полыхая всё более багровеющим от возбуждения лицом, шагнул в апартаменты.

Но там — было пусто.

Обведя взглядом помещение, он на какое-то время задержал его на вываленных прямо на диван кружевных трусиках и лифчиках, хмыкнул про себя при виде рассыпанных на тумбочке блестящих пакетиков с кондомами, завистливо пересчитал сложенные рядом в небольшой штабель разноцветные сигаретные блоки и только потом обратил внимание на лежащий посередине стола листок, хотя тот и был оставлен здесь явно с таким расчётом, чтобы его заметили первым. Это оказалась адресованная ему записка, в которой красивым женским почерком было написано: «Милый Янчик! Не обижайся и не скучай, мне пришлось срочно выбежать на улицу, чтобы взять интервью для моей программы. Через пару минуточек я буду в номере и щедро вознагражу тебя за ожидание. Целую, твоя Гиля».

— Сука, — без злобы, а скорее единственно в качестве констатации факта высказался Ян в адрес своей отсутствующей любовницы. — Могла бы заняться делами и после того…

И в эту самую минуту в ванной послышался некий негромкий стук, словно бы там уронили на пол какой-нибудь тюбик или расчёску.

— Ага! — встрепенулся поэт и, возбуждённо подрагивая ноздрями, поспешил в направлении запеленгованного его слухом звука.

Однако же, распахнув в нетерпении дверь ванной комнаты, он увидел, что в ней, как и в самом 217-м номере, нет ни души, и хотел уже было из-за этого окончательно расстроиться, как вдруг уловил некое скрытое шевеление за закрывающей ванну полупрозрачной занавеской.

— Гилечка, это ты? — полупозвал он приторным, точно торт с масляным кремом, голосочком и, испытывая какую-то несвойственную ему ранее неуверенность, сделал несколько настороженных шагов по направлению к ванне и затем отодвинул в сторону заслоняющую её занавеску.

И почувствовал, что превращается в неспособный ни пошевелиться, ни издать какой бы то ни было звук, соляной столб. Перед ним, в наполовину наполненной водой ванне, сидела мёртвая женщина, и при этом было видно, что мертва она уже далеко не первый день. Тело её полиловело и успело покрыться трупными пятнами, раздутый газами живот, словно остров плоти, выпирал из пованивающей, несвежей воды. Блестящие, большие, похожие на мраморные шарики глаза вперились в Голоптичего, а лиловые губы растянула ухмылка, больше напоминающая гримасу. Груди покачивались на воде. Волосы на лобке плыли. Руки неподвижно вцепились в насечки на краях фарфоровой ванны, как крабьи клешни.

«Но ведь Гилена же тут полчаса назад мылась, — тупо подумал Ян. — Она сама сказала по телефону, что только что приняла душ…»

И в эту минуту утопленница приподняла голову.

Голоптичий в ужасе закричал.

Однако с губ не сорвалось ни звука, крик рванулся обратно, прочь, и утонул во тьме его нутра, словно оборвавшееся ведро в глубине колодца. Он почувствовал, что обмочился, он ясно ощущал, как под чёрными джинсами сбегают по ногам горячие струйки мочи, но не мог заставить себя при этом ни пошевелиться, ни хотя бы оторвать взгляд от женщины в ванне.

А та в это время начала садиться. Она садилась, продолжая ухмыляться, не сводя с него тяжелого каменного взгляда. Мёртвые руки скребли фарфор. Груди колыхались, как старые-престарые боксёрские груши. Тихонько плеснулась вокруг поднимающегося тела позеленевшая застойная вода. Она не дышала. Уже много лет это был труп, и если бы Ян в эту минуту мог сопоставлять слышанные им ранее истории, то он бы наверняка вспомнил, как её когда-то звали. Потому что это была примадонна Мариинского театра Альбина Кшисовская, найденная в 1913 году горничной гостиницы «Проезжая» то ли утонувшей, то ли даже утопленной в ванне этого самого номера.