Я сканирую каждый дюйм видимой кожи, но, поскольку он в спортивных штанах и с длинным рукавом, ничего не вижу.
— Я покажу, если ты покажешь свою.
Он наклоняет голову в сторону, его глаза медленно скользят по моему телу.
Я поднимаю средний палец и ухмыляюсь, когда ТиДжей поднимает брови и приоткрывает губы. Несмотря на шокированное выражение его лица, я вижу, как уголки его рта поднимаются вверх. Когда поворачиваю палец, его глаза скользят по маленькому пламени, нарисованному на моей коже.
— Дейзи, Кара и я сделали одинаковые татуировки с пламенем на одном пальце. Это наш способ всегда оставаться на связи. Знаю, это звучит неприятно, но…
— Ты хочешь поговорить о том, что неприятно…
ТиДжей приподнимает подол рубашки, демонстрируя часть пресса. На мгновение я теряюсь в тугих загорелых гребнях, пока он не указывает на чернила на коже.
— У меня могут быть отличные друзья, но они все равно идиоты. Они вытатуировали на мне свои имена. Даже Лэндон, который никогда ни к чему не присоединяется, решил принять в этом участие. Они называют это своей версией штампа бродяги.
Я пытаюсь сдержать улыбку, но это трудно сделать, когда читаю их имена. Джейден идет самым первым, за ним следует Джаггер и, наконец, Лэндон.
— Все могло быть намного хуже, — говорит он.
— Разве есть что-то хуже?
— Нет, это самое худшее. Остальные не так уж и плохи, и у меня есть одна, которая очень нравится.
ТиДжей смотрит на свою прикрытую правую руку.
— Я увижу остальные?
— Нет, если ты не позволишь увидеть твою.
Он поднимает бровь.
Я снова переключаю внимание на холст и продолжаю рисовать, не обращая внимания на то, как его взгляд прожигает. И я меняю разговор.
— Так что ты хочешь знать?
Из его груди вырывается глубокий смешок.
— Почему имя Феникс?
Это действительно привлекает внимание Феникса. Когда он смотрит на ТиДжея, они оба улыбаются друг другу, и это трогает мое сердце.
— Когда ты беременна в молодом возрасте, каждый заставляет чувствовать, что твоя жизнь окончена. Что после родов в таком юном возрасте нечего ожидать.
В голове крутятся слова моих родителей и многих других людей, а также их разочаровывающие и осуждающие взгляды.
— Некоторое время я думала, что они правы, пока акушерка не положила его мне на грудь. В тот момент казалось, что все будет хорошо, все было по-новому. Как Феникс.
Между нами воцаряется молчание, и я начинаю задумываться, не слишком ли много сказала или все это звучит слишком удручающе. Возможно, мне не следовало ничего говорить. О чем, черт возьми, я думала?
— Ты меня искренне удивляешь.
Я сжимаю кисть чуть крепче, улыбаясь, несмотря на небольшую боль, которую чувствую в груди.
— Я не должна. Я ничего не сделала.
— Я запаниковал, когда ты сказала, и до сих пор паникую… — он замолкает. — Если бы мы поменялись местами, не думаю, что был бы таким же хорошим родителем, как ты.
Я перестала рисовать.