— Если не веришь в дело, то никогда и не начнешь его! — презрительно отрезал Стефан.
У студента вдруг пропало всякое желание спорить, взгляд его угас. «Вся беда в том, что я голоден! — с досадой подумал он. — Не хочется спорить с ним, да и не о чем…»
— Ответь ему! — строго сказал студенту Милутин.
Крыстан взглянул на него и неожиданно улыбнулся.
— Тебе я отвечу! — сказал он. — По-моему, Милутин, только тот, кто сомневается, верит по-настоящему! Слепая вера — в сущности, глубоко упрятанное неверие. Почему так боятся копаться в вере? Потому, что страшно наткнуться на что-нибудь такое, что ее убьет. Только слабый и неубежденный боится сомнения…
Милутин глубоко задумался. Весь лоб его покрылся мелкими морщинками.
— Постой-ка, давай начнем сначала! — сказал он. — Когда ты в первый раз подумал о бензине?
— Еще в Созополе! Уже тогда мне было ясно, что вторая лодка может Попасться… Почему именно они должны были везти бензин?.. Мы сами могли захватить его в паре плетеных бутылей, и никому бы даже в голову не пришло… Разве менее опасно, если бензин нашли бы у них? Они выдали бы себя, выдали бы и нас… Не будь у них бензина, они могли бы до конца твердить, что поехали прогуляться, например, до Ропотамо или еще куда-нибудь.
— Они сбросили бензин! — сказал Стефан. — Иначе сидели бы мы сейчас в клоповнике!
— Ну, а если не успели? — с иронией спросил Крыстан.
— Ладно! — резко оборвал его далматинец. — Но почему же ты молчал? Почему не сказал прямо?
— Попробуй, скажи! — с горечью возразил Крыстан. — Куда уж мне с вами тягаться! Сказать прямо — это значило бы выдать свои сомнения!..
— Браво! — сердито заметил Милутин. — Яркий пример товарищеской правдивости!
— А что делать? Логика Стефана очень проста: верит глубоко — значит хорош; сомневается — значит неустойчивый интеллигент! Мне вовсе неприятно вызывать к себе недоверие…
— А почему ты всегда думаешь только о себе? — спросил, нахмурив брови, Милутин. — Почему ты не исходишь из интересов дела?
— Ладно, хватит! — мрачно заметил печатник. — Оставьте его в покое!
— Это он нас обвиняет, а не мы его! — сказал Милутин.
— И правильно! Факт, что мы проявили недальновидность? Факт! Значит, он прав…
— Был бы прав, если б вовремя сказал! — возразил Милутин.
В глазах печатника на мгновение вспыхнул огонек, но он быстро овладел собой и спокойно сказал:
— Не так-то все просто! Умеешь требовать от людей — умей заслужить это право!..
Во время этого разговора Милутина не покидало тягостное чувство, что их кто-то подслушивает. Быстро оглянувшись, он встретился взглядом с Дафином.
— Другого дела у тебя нет, тихоня? — в сердцах крикнул далматинец. — Только и осталось, что подслушивать?
Дафин вздрогнул и, покраснев до корней волос, сконфуженно опустил голову.
Крыстан посмотрел на далматинца и нахмурился.
— Спокойней, Милутин, спокойней! — недовольно сказал он.
К двум часам жара стала невыносимой. Раскаленное солнце стояло над самой головой, выжигая из обессиленных тел последнюю влагу и увеличивая мучительную жажду.
Далматинец придумал устроить из паруса небольшой навес. Под ним тоже было и душно и жарко, но зато не так пекло и дышалось легче.
— А кто ляжет под парусом? — в раздумье спросил печатник.
Стефан с насмешкой посмотрел на него.