Витражи. Лучшие писатели Хорватии в одной книге: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Около полудня, когда, как и в любой другой день, независимо от того, проживают в отеле гости или нет, прозвучал удар колокола, приглашающий обедать, немка взяла урода на руки и вошла в дом. За ней последовали все остальные.

Из радио по-прежнему лилась громкая музыка.

Она теперь была более спокойной. Кто-то играл на фортепьяно. Одна за другой звучали мелодии, тихие и жалобные, которые при этом были по-прежнему хорошо слышны в ближайшем к отелю лесу, в зарослях ежевики, в орешнике и среди последних, уже бледноватых, стволов олив, которые случайно выросли на этой не подходящей для них высоте.

Звуки фортепьяно слышались и дальше, в лесочке ниже Немецкого дома, и еще ниже по склону, в селе, где старухи подходили к окнам, перебирая в руках вязанье и прислушиваясь, а если кто-нибудь их видел, крестились и, насупившись, громко поминали Нечестивого, который, в чем никто больше не сомневался, поселился в Немецком доме.

За те час или два Мирила, подобно утреннему туману, окутала меланхолия, а с ней и примиренность с грядущими событиями. На какое-то время люди перестали думать о Караджозе и представлять его себе в разных жизненных ситуациях. Забыли они и о шпионской операции, начавшейся этим утром, они больше не лгали друг другу и не выдумывали, что что-то видели и что им кто-то рассказал; старые и малые, мужчины и женщины так же, как и бабки возле окон, прислушивались к звукам фортепьяно, которые доносил ласковый летний северный ветер, который обычно в этих краях предвещает близкую перемену погоды. Но кому бы в такой день, среди стольких событий, пришло в голову думать о солнце и дожде?

Вот так вскоре после полудня, в пятый день месяца июня 1938 года, продолжалась передача радиостанции «Радио Варшавы», и эта программа – будто началась война и распространилась инфекция патриотизма, или умер великий писатель, и теперь следует еще и музыкой передать всю красоту и силу воображения покойного, или наступил Судный день, и гражданам нужно напомнить, чтобы они отправлялись на небо истинными поляками, – состояла из полонезов, этюдов и скерцо Шопена, то есть музыки, которая, как сказал Алдо Американец, «и дьявола заставит плакать».

Томаш Мерошевски сел на стул напротив радиоприемника и еще раз, под звуки последних тактов «Революционного этюда», стиснул правую руку Давида.

Он гордился и сыном, и собой, и историческим моментом, свидетелями которого они являются благодаря тому, что он сконструировал радиоаппарат и спроектировал антенну.

Даже если в этом трепетном пожатии и было что-то детское, профессор с этим мирился и охотно шел на это.

Жизнь вывихнула сустав, отделилась от реальности и продолжалась где-то там, в пространстве мечты и воображения, а там он даже в детстве бывал не часто. Будь иначе, нельзя было бы жить от боли и ужаса.

Отец и сын участвовали сейчас в событии, волнующем огромный мир.

Голос из радиоприемника объявил о начале матча в Страсбурге. Польской команде выпала честь, или несчастье, помериться силами в решающем бою – ведь проигравший выбывает из дальнейшей борьбы, – с внушающей ужас сборной Бразилии. А Бразилия подверглась унижению, нанесенному всей Латинской Америке президентом Международной футбольной федерации Жюлем Риме, который, вопреки ранее установленному правилу, принял решение провести чемпионат мира второй раз подряд в Европе. А бразильцы вместо того чтобы, – подобно первым чемпионам мира, – самой мощной в мире футбольной сборной Уругвая и сборной соседней Аргентины, – бойкотировать чемпионат, приехали с намерением защитить честь и достоинство своего континента.

Так сказал комментатор непререкаемым тоном верховного жреца, который, по крайней мере до сих пор, произносил только неопровержимые истины.

Отец стал серьезным и нахмурился.

Ему не понравилась такая осторожность и пессимизм. Он и думать не мог о поражении поляков. Точнее, при поражении не мог представить себе, что будет с ним и с Давидом.

Они отправились в путешествие, и он обещал сыну радиотрансляцию всех польских матчей на чемпионате мира. Добрались до места, к которому нет дороги, и все это только для того, или главным образом из-за того, что отец представлял себе, как именно здесь он узнает о победе Польши над Бразилией и о том, что она продолжит борьбу за честь стать чемпионом мира. И будь это так, то за две недели их славного наполеоновского похода и национального триумфа, несравнимого ни с чем в трагической и непредсказуемой истории польского народа, футбольная сборная облегчит отцу то, что он должен сделать со своим сыном.

Его идея была наивной, но из наивных идей обычно вырастают жизненно важные и окончательные решения. Люди так расстаются, а потом даже забывают друг друга. И все хорошо кончается. Томаш Мерошевски решил расстаться с сыном, но

так, чтобы его позже не мучила совесть. Несмотря на всю наивность, это был грандиозный план. Достойный чемпионата мира. Грандиознейший план в истории человечества.

Мальчик заволновался.

Бразильцы, думал он, борются против страшной несправедливости. А Польша борется против Бразилии. Справедлива ли польская борьба, спрашивал он себя. Но ответа на заданные таким образом вопросы нет и не может быть.

Мальчик знал это, но молчал, потому что ему казалось постыдным разговаривать о чем-то, что содержит вопросы, на которые не существует ответов. Стыдно говорить о чем-то, о чем ничего нельзя рассказать, так как ни на один из заданных и незаданных вопросов нет ответа. Стыдно говорить о том, что в борьбе между Польшей и Бразилией справедливо, а что нет, стыдно так же, как стыдно говорить о говне и о ссаках.

– Польша оказалась в страшном месте и в страшный момент! – кричал комментатор.

Все остальные будут играть обычные, не столь важные матчи, в которых не идет речь о достоинстве, о справедливости, об истории и о чести континентов. Все остальные будут играть в футбол, в то время как Польша будет сражаться за справедливость или против справедливости. Другие будут просто заняты спортом, а ей придется как на исповеди перед нашим добрым Господом Богом и футбольными болельщиками всей Латинской Америки рассказать о себе и своих намерениях…

От тяжести момента у Давида помутилось в голове. Это была, как говорила Роза, большая человеческая драма. Ему от этой драмы было тошно, но в то же время он ею наслаждался. Это было чувство взрослого человека. Наслаждаться своим мучением и беспокойством.

Он обо всем теперь думал по-другому, и ему казалось, что он вдруг разом понял и Шекспира, и Стефана Цвейга, и Иисуса Христа, и Наполеона, и всех тех солдат, настоящих, живых и оловянных, борцов за добро и борцов за зло, которые, не зная даже, за что борются, ибо судить о причинах и мотивах их борьбы будет история, падали мертвыми и ранеными на полях и равнинах Европы и на персидском ковре их краковской гостиной, где Ружа под руководством Давида расставляла армии и готовила к битве поле боя, а потом, перед самым ее началом, тихо отступала на кухню замесить тесто для кнедлей со сливами.

Как и всегда, когда он принимал решение о чем-то важном, Давид подумал – как это хорошо, что он такой, какой есть.

Его болезнь и уродливость тела – это Божье благословение и подтверждение особой задачи и миссии, которые на него возложены: он должен решить, чье право выше – бразильское или польское – и кому будет дано сегодня победить.

Польша, решил мальчик.

Потому что с какой стати бразильцам защищать свою честь перед поляками? Каким таким образом поляки их обесчестили?

Ведь могло бы случиться так, что Польша и не оказалась бы в Европе. Достаточно было по-другому нарисовать географические карты или по-другому распределить и закрасить синие и зелено-коричневые поверхности на глобусе.