Откуда эта страсть, эта одержимость алкоголем? Я не мог этого понять до того дня, когда один офицер в высоком чине поведал мне: «Спиртное, – сказал он, – это наше солнце!»
В короткие зимние дни солнце действительно показывается редко. Ночь печальна и тяжела; нет никакой природной замены свету; снег, который так красиво смотрится в лесах и на полях… тот же самый снег надоедает жителям этой страны. И что же тогда, если они не могут или не хотят найти в себе душевные силы, чтобы держаться, чтобы выстоять? Что, если не искусственный рай, доступный всем: алкоголь!
Я, видя их, тоже загрустил, но грусть моя отличалась от их; я грустил от их грусти, грустил от того, что вижу гордых, независимых людей, побежденных климатом, вынужденных уступить искушению алкоголем!
А ведь они умели испытывать сильные эмоции, эти мужчины и женщины, и не только на полях сражений; они умели подниматься над радостями еды и выпивки и переживать волнение в концертных залах, откликаясь на зов музыки.
Война не прервала серию классических концертов, и в залах не было свободных мест. Оркестр имел непривычный облик: музыканты были солдатами, отпускниками или выздоравливающими после ранения, временно прикомандированными к городским службам. Они откликнулись на призыв дирижера, человека с широким лбом, который управлял своим коллективом с равными талантом и энергией. К сожалению, в их рядах имелись бреши, которые невозможно было заполнить, но артисты играли с таким настроением и с таким чувством, что публика не обращала на это внимания.
С какой любовью играли эти финские солдаты-музыканты! Мощь, волшебство, порыв музыки увлекали их. Они без неприязни играли произведения своего противника, возвышаясь над событиями, более сильные, чем сиюминутные обстоятельства, чем война, чем людские ненависть и безумие. Я много раз слышал знаменитые Пятую и Шестую симфонии Чайковского и каждый раз замечал в музыкантах ту же дрожь, тот же призыв и, возможно, ту же огромную боль!
Эти играли в оркестре, другие – на улице, в деревне, каждую минуту, даже под бомбежкой, а кто-то пел. Старые печальные песни Севера, слов которых я не понимал, но которые обволакивали меня, убаюкивали своей нежностью и тягучестью, передавали свой шарм. Народные песни, военные песни, особенно бьёрнеборгские, это выражение души и ностальгии народа – напоминающие песни и военные марши, слышанные мною двадцатью годами ранее в России, окутывающие и проникающие внутрь мелодии, воспоминания о которых не блекнут даже спустя длительное время, они похожи на бесконечно печальные призывы к тушению огней, раздававшиеся по ночам на причалах Смирны, или ностальгические хоровые песни, которые моряки-эльзасцы пели по вечерам на передней палубе моего крейсера, пересекавшего Атлантику…
Жители Финляндии были способны на сильные чувства не только под воздействием алкоголя; они умели чувствовать музыку, красоту.
Они были способны откликаться на зов души. В импровизированной часовне хельсинкский католический священник, финн по национальности (католическими священниками здесь в основном были члены ордена доминиканцев, приехавшие из-за границы), регулярно служил мессу. Верующие стояли, плотно прижимаясь друг к другу в маленькой комнате, в которой был установлен алтарь, и с жадностью следили за ходом службы. Месса на Сретенье, 2 февраля, впечатляла. По старинному обычаю, присутствующие держали в руке по маленькой зажженной свече; в полумраке комнаты огоньки дрожали, в их свете блестели глаза людей, и не было более волнительного зрелища, чем эти солдаты и эти женщины, гордые перед лицом смертельной опасности, смиренные перед Господом, праздновавшие день, когда Симеон объявил, что видел свет, который осветит все народы и однажды спасет их.
Мне доводилось встречаться в частном порядке с военными, оказавшимися проездом в Хельсинки. Они казались мне менее напряженными, чем те, кого я в то время видел при исполнении служебных обязанностей, и, что естественно, они иногда позволяли себе разоткровенничаться. Так, я познакомился с одним младшим лейтенантом, по стечению обстоятельств наполовину русским. Его отец, офицер Императорского флота, служил на Черном море и, по любопытному совпадению, был в качестве офицера связи взят в Константинополе на крейсер, на котором служил я. Это происходило уже после революции, в 1920 году, и я сохранил о нем воспоминания, как о культурном человеке, блестящем собеседнике, большом знатоке икон, любителе хорошо поесть и выпить. Он умер в Турции от тоски, оставив вдову и сына. Вдова, уроженка Гельсингфорса, вернулась на родину и восстановила, для себя и ребенка, финское подданство. Через своего сына она теперь была напрямую затронута войной. Я познакомился с ней двадцатью годами ранее, в Турции, и был рад новой встрече, хотя она меня не вспомнила; ей пришлось столько странствовать по миру, с юга на север, что я не мог за нее на это обижаться. Мы быстро возобновили знакомство, и молодой офицер стал делиться со мною своими впечатлениями. Некоторые его товарищи, с которыми я имел мимолетные беседы, делали то же самое.
Из скромности или осторожности они не рассказывали ни о себе, ни о своих воинских частях. Они чувствовали, что я информирован об их поведении и знаю об их мужестве. Они знали, что я это знаю, и, очевидно, не считали нужным повторяться. О своем противнике же они, напротив, говорили охотно, без ненависти, без злобы, хладнокровно, как врачи, изучающие симптомы недуга и выясняющие причины боли. Их победы в Карелии произвели большее впечатление, чем сопротивление на перешейке. Атаки советских войск служили сюжетом для долгих рассказов. Мои собеседники утверждали, что их смекалка и инициативность срабатывали во многом благодаря апатии «той стороны». При этом они восхищались отвагой противника, который нередко шел в атаку с песнями. По их рассказам, по показаниям советских пленных, впоследствии подтвержденным опубликованными в Москве текстами, можно составить себе представление о форме, которую приняла эта война.
Война в лесу и в снегу.
Я знаю лес, потому что ходил по нему, и снег меня не щадил. Деревья близко стоят одно к другому, прохожий видит лишь их стволы, натыкаясь на них на каждом шагу, и их присутствие раздражает настолько, что уже нет времени поднять глаза к кронам, увидеть уголок света между ветвями. Он идет наощупь, ищет дорогу, возвращается, снова шагает наугад, чтобы выйти на то место, с которого ушел, или вдруг обнаружить поляну, на которой надеется немного отдохнуть. Он останавливается, ищет ориентир и, думая, что нашел его, продолжает путь в чащу, выходит на берег озера, и снова ходит по кругу. Ни дороги, ни тропинки. Это владение леших, троллей из скандинавской мифологии, и если он не обладает крепкой головой и хорошими нервами, его охватывает отчаяние; он останавливается и ждет. Чего? Он и сам не знает; он плывет по течению.
Лес темен, он мрачен и враждебен для того, кто его не знает; таких он поглощает и пожирает. Лес защищается; снег ему в этом помогает. Когда воздух сильно охладился, в лесу невозможно оставаться долго; продолжительная остановка означает смерть. Надо двигаться, все время идти, оставляя позади себя следы, выдающие тебя. А еще снег может показаться безобидным; ничуть не бывало, он злой, опасный и страшный, когда выпадает в начале зимы, кружась, словно белая пыль, которую ветер гоняет с ураганной скоростью и которая хлещет по лицам, проникает через щели под одежду и растекается по телу. И вот вы уже начинаете мерзнуть, а холод может вас совсем парализовать. Как с ним бороться? Набраться терпения, переждать, черпая в себе силы к сопротивлению и мобилизуя волю. Попав в снежную бурю, я испытал то же ощущение, что на капитанском мостике в шторм, когда море бушует, с неба хлещет дождь, соленая и пресная вода течет по лицу, спине, груди, пробирается под прорезиненный плащ, под повязанное вокруг шеи полотенце… Герметичность не существует; вода и снег проникают всюду.
Скандинавы привычны к ходьбе по лесу, а один из любимых ими видов спорта – ориентирование, при котором применяются карта, компас и зимой лыжи. Отправляясь из определенного места, участник должен пересечь лес, чтобы добраться до цели; на преодоление дистанции у него есть день, короткий в зимнее время. Разумеется, «игрок» берет с собой бутерброды и несколько бутылок шнапса. Не знаю, практиковали ли советские люди эту игру, в которой блистали финны. Во всяком случае, финны оказались более привычными к лесу и лыжам, что обеспечило им явное превосходство над агрессорами.
Можно без труда себе представить растерянность русских в начале кампании, превращавшуюся по мере развития операции в страх. Они были в ужасе от «кукушек» – финских снайперов, которые устраивали засады в лесу и, застрелив нескольких человек, например, из патруля, исчезали никем не замеченные, чтобы повторить то же самое уже в другом месте. Действия этих «кукушек» регулярно отмечались в советских донесениях и звучали громче пропагандистских труб. Что же касается снега в лесу, для советского солдата он был непроходимым, он останавливал людей, поглощал их. Так, однажды исчез целый взвод, и лишь спустя время под снегом обнаружили замерзшие тела. Заезженное сравнение снега с саваном в данном случае обретало страшную реальность.
Что могли сделать советские войска, окруженные в лесу, в своих «мотти», под защитой вмерзших в обледеневший снег танков? Ждать, только ждать… Какое снабжение, сбрасываемое с воздуху? Лес сильнее, и финны, осаждавшие «мотти», знали, что победят. Несчастные защитники «мотти» не сдавались и, не имея надежды на спасение, продолжали сражаться! В доблести русский солдат не уступал финскому!
Советская сторона, помнившая финскую войну за независимость 1918 года, заявляла, что воюет против белогвардейцев, белофиннов, шюцкоровцев (членов Гражданской гвардии) в рамках справедливой войны, ведущейся в поддержку революционного движения или социалистической партии.
Финны тоже помнили войну за независимость 1918 года и прославляли подвиги своих егерей. Они также хранили воспоминания о борьбе своих предков против России, и боевой клич прадедов вел их в рукопашную с зажатым в руке ножом «пукко», с которым крестьянин никогда не расстается.
И, несмотря на затишье на фронте, перестрелки, локальные бои продолжались, показывая, что это внешнее спокойствие долго не продлится.
Глава 5
Союзники
Борьба Финляндии вызвала широкое сочувствие в мире, в частности у союзников по войне против Германии; все говорили только о том, как оказать героическому северному народу помощь, необходимость которой становилась с каждым днем все очевиднее. Было понятно, что Советы, чье упрямство хорошо известно, не смирятся с декабрьским поражением и готовят новое наступление. Итак, помощь? Но в каком виде?
Франция и Великобритания пытались договориться об условиях отправки экспедиционного корпуса, которую можно было осуществить двумя способами:
– высадка войск в районе Петсамо или на полуострове Рыбачий, о чем я слышал в Ментеноне;
– проход войск через Скандинавские страны, в тот момент нейтральные.
Второй вариант имел как военную, так и политическую стороны, и было очевидно, что его принятие повлечет за собой серьезные последствия для Норвегии и Швеции;
потому можно понять сдержанность двух этих стран, не желавших превратиться в поле боя в войне, которая их напрямую не касалась.
Мне предстояло изучить морские аспекты первого варианта. Когда я заговорил о нем с капитаном 1-го ранга Хаколой, тот пришел в ужас и привел весомые аргументы против этого плана: неблагоприятное географическое положение выбранного участка, 500 с лишним километров севернее Ботнического залива, полярная ночь, трудности высадки во фьорде, не имеющем пляжа, сложности швартовки при глубокой воде, отсутствие современной портовой инфраструктуры и удобных способов коммуникации с внутренними районами страны. Он совершенно не симпатизировал данному проекту.
Наш военный атташе тоже, поскольку самым первым последствием этой операции стало бы наше вступление в конфликт с Советским Союзом; он и я плохо представляли себе повторение Крымской войны в арктических водах.
Тем не менее на случай, если все-таки будет принято решение о такой интервенции, следовало предоставить командованию все необходимые сведения; для этого мне предстояло перевести с финского на французский лоции и описания рельефа побережья между мысом Северный и полуостровом Рыбачий. Одна молодая финка русского происхождения взялась за эту работу и, к огромной моей радости, быстро с ней справилась. Документ был отправлен во Францию.