На следующее утро зачитали завещание. Как мы и ожидали, помимо сумм, предназначенных слугам, моя теща оставила все свое имущество и драгоценности – и свои, и унаследованные от Александры – двум своим дочерям. Единственным своим душеприказчиком она назначила короля Георга, что было полезным для наследниц, но очень огорчило всевозможных акул и парижских ювелиров. Они-то надеялись, что ценной собственностью будет распоряжаться их любимая жертва! Как ни мало вдовствующая императрица разбиралась в денежных делах, она понимала, что в целом мире нет человека, менее способного бороться с лощеными гангстерами с Рю-де-ла-Пэ, чем ее седовласый зять Александр.
Глава XI
«Anima naturaliter christiana»[60]
Друзья, чье мнение я уважаю, отговаривали меня от написания этой главы.
– Тебя будут высмеивать, – предупреждали они. – Пойми, никого не волнуют твои душевные метания. Пиши о дворцах, о королевских семьях, о твоих приключениях, но, ради всего святого, ни слова о спиритизме! Это так же скучно, как технократия, и не вызывает никакого благоговения. Лучше расскажи еще одну легенду о судьбе драгоценностей Романовых. Например, придумай, что ты как-то обедал в «Колони» в Нью-Йорке или, еще лучше, в клубе «Эверглейдс» в Палм-Бич, и вдруг за соседним столиком увидел даму, на которой были жемчуга твоей жены. Разве не волнующе?
Да, наверное, волнующе. Трудность в том, что я никогда не видел такой женщины и не узнал бы жемчуга жены, даже если бы мне пришлось смотреть на них до конца Великой депрессии. Не хочется мне и проливать слезы над нашими бывшими дворцами. Больше всего мне хотелось бы провести остаток жизни в стране, где все дома новенькие и ни у кого нет знатных предков. А насмешек я не боюсь; ни один христианин не свободен от этого порока атеистов. Кого-то всегда высмеивают. Меня высмеивали часто, во всех важных моментах моей жизни и истории моей страны. Меня высмеивали в 1902 году, когда я предсказал войну с Японией и настаивал на постройке второго участка Транссибирской магистрали. Надо мной смеялись в 1905 году, когда я считал, что Романовы должны либо уйти, либо дать революции решительный бой. Меня высмеивали в 1916 году, когда я советовал царю вышвырнуть из России британского посла и заменить бездельников Санкт-Петербургского гарнизона избранными войсками императорской гвардии и Дикой дивизией. Смеялись надо мной и в 1919 году, когда я поспорил с членами американской делегации в Париже, что в следующие 20 лет от Версальского договора ничего не останется и что Советы в России сохранятся. Смеялись в 1923 году, когда я писал во французской газете, что мы еще не слышали последнего слова Гогенцоллернов.
Не скрою: весьма приятно сознавать, что над тобой смеялись те, кто породил на свет создателей «Вечного мирного договора» в Вашингтоне и рьяных поборников прав Китая в Женеве.
Чтобы начать сначала, придется вернуться к тому времени, когда большевики держали меня под арестом в Крыму. Вполне естественно, я сомневался в том, что меня когда-нибудь выпустят на свободу. Казалось, жить мне оставалось несколько недель, не больше. Умирать мне не хотелось, но я никак не мог помешать моим тюремщикам убить меня, если у них появится такое желание. Мои близкие и два старших великих князя, Николай Николаевич и Петр Николаевич, считали, что стоит воспользоваться имеющимися связями – например, написать знакомому, который пользовался влиянием в Советах, или обратиться к главам правительств Скандинавских стран, но подобные предложения были полным вздором. Хватило и моих небольших познаний в истории, чтобы понять: уничтожение всех до единого членов императорской семьи стало для революционеров делом первостепенной важности. Пусть мы совершенно безобидны, но такой же была и Мария-Антуанетта! За несколько лет до революции я читал статьи Троцкого, опубликованные в одной киевской газете. Помню, он выказывал глубокие познания в истории
Французской революции. Думаю, он не собирался повторять ошибки якобинцев; едва ли на их месте он позволил бы бежать русским аналогам д’Артуа и д’Орлеанов[61].
Приняв решение, я стал думать, чем заполнить оставшиеся мне часы. Теща терпеть не могла бридж, а садиться играть с двумя старшими великими князьями я не решался. Хотя на поверхности наши отношения были дружескими, достаточно было четырех взяток, чтобы я сказал великому князю Николаю, что я думаю о нем как о главнокомандующем русскими армиями и политическом советнике царя. Он, в свою очередь, не стал бы скрывать от меня весьма низкой оценки моих талантов.
Поэтому мы обходились без бриджа. Старшие великие князья бесконечно играли со своими женами в «шестьдесят шесть». Теща читала Библию. Моя жена занималась детьми. Я оставался один в своем кабинете. Я разглядывал большие стеллажи, заполненные книгами по судовождению и нумизматике. В тот период ни то ни другое не представляло для меня ни малейшего интереса. Мои охранники и будущие палачи были моряками; последнее доказывало, как мало я узнал о флоте из своих книг. Жаль, что я не мог забыть свою коллекцию монет, потому что в противном случае я думал бы о Турции, Малой Азии, Палестине и всех остальных странах, где я провел немало счастливейших часов в своей жизни. Я просто сидел и думал. В голове роились всевозможные «что, если»… Что было бы со мною, если бы, вместо возвращения в Россию в 1893 году, я остался в Нью-Йорке и изображал Жерома Бонапарта?[62] Что изменилось бы, если бы мне удалось преодолеть презрение к Распутину и я бы пробовал бороться с его влиянием более тонкими способами? Удалось бы мне удержать Ники от отречения, если бы я бросился к нему в самый первый день мятежа в Санкт-Петербурге?
Обычно я сидел перед открытым окном; со своего места я видел двух моряков, охранявших парадный вход. Разглядев у них на поясе ручные гранаты, я забыл обо всех «если бы». По одному я отбрасывал от себя все «если бы», которые имели отношение к России в целом, к Ники и его детям, к моим братьям и родственникам. Не было смысла притворяться перед самим собой: важнее всего для меня то, что сам я скоро исчезну с лица Земли. Я посмотрелся в зеркало. Потрогал лицо. Расправил плечи. Казалось немыслимым, что человеческое существо, каким я себя называл, в самом деле перестанет существовать! Я был еще сравнительно молод. Мне еще нравились хорошие вина. Я еще восхищался женщинами. Почему я должен умереть и превратиться в ничто?
Я чиркнул спичкой, поднес ее ненадолго к левой руке и задул. Спичка погасла, но энергия ее не пропала напрасно: я почувствовал, что моя левая ладонь потеплела. Это успокаивало, хотя в самом опыте не было ничего нового, способного добавить хотя бы йоту к физическому закону превращения энергии. Я вдруг вспомнил моего старого учителя физики, и мною овладела горечь. Я презирал высокомерие науки. Почему самодовольные ослы-ученые утверждают, что единственная энергия, способная исчезнуть, – это энергия, содержащаяся в человеке? В следующий миг я понял, что и сам рассуждаю как осел, ибо самая плодородная почва бывает на кладбище. Я вспомнил великолепные последние страницы «Земли» Золя; он описал пшеничное поле, которое находилось на месте старого деревенского кладбища. Тепло от спички… Пшеница из великого князя Александра… В рассуждениях ученых безусловно присутствовала логика, но своя. Очевидно, пора перестать думать обо всем с точки зрения науки.
Я завидовал моей теще. Присущая ей вера в истинность каждого слова Священного Писания придавала ей силы большие, чем просто храбрость. Она готова была встретиться с Создателем; она была уверена в своей правоте. Недаром она всегда говорила: «Желания Господа будут исполнены». Ее мышление завораживало своей простотой. Я жалел, что не могу его усвоить, но я никак не смог бы поступить так же, поскольку пришлось бы принять и то, что шло вместе с ним: архиереев. Соборы. Чудотворные иконы. Официальное христианство с лицемерной доктриной греховности плоти. Я понимал, что меня могут расстрелять через пять минут, но, пока я еще мог видеть белый парус на горизонте и ощущать запах сирени под окном, я отказывался признать, что Земля – всего лишь огромная юдоль слез. Земля, которую знал я, всегда была радостной, может быть, потому, что я никогда не заходил в церковь, чтобы пообщаться с Богом, но часто бродил в крымских виноградниках, благодарный за темно-красный цвет гроздьев, пораженный осознанием того, что я ими обладаю, всеми ими, куда ни посмотри: виноградниками, садами, полями, горами.
Мой ученый старший брат называл меня «пантеистом», но это слово подразумевало душные библиотеки и подобострастных стариков, склонившихся над своими трактатами. Каким бы «истом» я ни был, я боготворил Жизнь во всех ее формах и проявлениях. Холодные московские зимы. Тишину тропической ночи на Цейлоне. Плотные синие туманы над Золотыми Воротами. Торжественную ширь Сиднейского залива. Пронзительный голос Константинополя. И сентябрьский вечер в Нью-Йорке, когда, проезжая через Центральный парк, я видел окна отеля «Савой», горящие в лучах заката.
Странно, что человек перед смертью восхищается преходящей красотой далекого прошлого, но именно благодаря таким мгновениям восторга, пережитыми мною много лет назад, я, сидя в своем кресле перед открытым окном и глядя на тюремщиков, вооруженных до зубов, вдруг различил лучезарное лицо и благословенную улыбку моего Бога. Не Иеговы, который угрожал Иову. Не мрачного владыки косноязычного вандала Павла. Но символ и сумму радости Вселенной, радостей жизни.
– Смерти нет, – сказал я себе, – нет окончательного расставания! Связи между мною и тем, что я любил с ревнивой силой обладателя, никогда не будут разорваны. Я навсегда останусь собой, буду удерживаться этим миром той же энергией, что заставляла меня сажать сады и трепетать от радостного волнения, зарываясь лицом в ветку сирени. Меня отделят не от того, что я любил по-настоящему, а лишь от того, что вызывало мое равнодушие или отвращение.
Наверное, мысли мои были наивными и несколько истерическими, что вполне естественно в подобных обстоятельствах. И все же я встал на верный путь. Если бы мое заключение продлилось еще несколько месяцев, я бы всесторонне постиг Закон Любви. В моем же положении я приблизился лишь к его краям.
Прошло пять лет. Я снова вел ту жизнь, которую привык считать правильной и неизбежной.
Три трапезы в день. Белое вино за обедом. Пинта шампанского за ужином. Париж осенью. Ривьера весной. Морское побережье летом. Газеты. Светские разговоры. Денежные затруднения. Все возрастающее количество «что, если». Вздохи. Новые знакомые, подозрительно напоминающие старых отсутствием общих интересов. У них на лицах отчетливо читалось: «Какой он жалкий, этот великий князь!» У меня же не выходила из головы единственная мысль: «Какая скука, какая ужасная скука!»
Я не совсем забыл те странные мгновения в Крыму, но боялся их повторять. По семейной легенде, мой двоюродный дед Александр I погубил свою жизнь из-за интереса к спиритизму. Видимо, те, кто и пустил легенду в обращение, были теми же самыми «священными коровами» либерализма, которые говорили, что современные машины приносят счастье и что при демократии все люди равны, однако в первые годы «священные коровы» либерализма сильно подавляли меня. Однажды я даже прослушал долгую лекцию известного итальянского историка, который, к полному удовольствию публики, доказывал, что Муссолини – главный враг человечества, потому что он не позволяет крестьянам продавать голоса тому, кто дороже за них заплатит.
«Ты должен обрести почву под ногами, – посоветовал себе я. – Хватит ерунды! Сейчас век просвещения и победы науки».
Как-то в субботу я отправился в Довиль. Почва в Довиле была тверже некуда. Смуглые молодые люди в двубортных смокингах зорко следили за бриллиантовыми ожерельями английских вдовушек. Нью-йоркские хористки с губами, накрашенными ярко-красной помадой, визгливо объясняли своим низкорослым спутникам из местных, что в Америке все должны работать. Принц Уэльский изображал обычного человека; он ходил в окружении целого выводка сиплых миллионеров из Пенсильвании, которые не понимали, почему их знатный друг отказывается от предложения сделать за него ставку. Пожилая махарани сидела за столом наискосок от принца; на ее высоком столбике фишек лежала жемчужная черепаха. Всякий раз, когда ей сдавали карты, она гладила пальцами голову черепахи, закрывала потускневшие черные глаза, бормотала короткую молитву и только тогда открывала карты. Она выигрывала. В бальной зале исполняли, возможно в честь махарани, «Песню индийского гостя» Римского-Корсакова в ритме американского фокстрота. Всюду неприятно пахло смесью духов и прокисшего шампанского. Завывание саксофонов перекрывало пронзительное хихиканье двух знаменитых американских водевильных танцовщиц, на редкость уродливых толстогубых женщин средних лет.
Я направился к бару. У стойки было не так душно, а белые куртки официантов казались освежающе чистыми.
Я собирался заказать крепкий коктейль, как вдруг меня охватило непреодолимое желание одиночества. Быстро выйдя из казино, я пошел на пляж. Холодный моросящий дождь не прекращался, но вокруг никого не было и приятно пахло морем – солью и рыбой. Никаких духов, никакой пудры, никакой краски для волос. Под тентом пустого прибрежного кафе было довольно темно. То и дело натыкаясь на пирамиды перевернутых столов и стульев, я уселся, закурил сигарету и стал слушать туманные горны. Должно быть, капитан парохода, который направлялся в Дувр, был опытным моряком. Он так искусно шел зигзагами в тумане, что я радовался, наблюдая за ним. Как не хотелось возвращаться в казино! Вдруг сзади послышался голос:
– Что, не нравится в казино?
– Там ужасно, – ответил я.
Незнакомец говорил по-французски с легким иностранным акцентом, хотя угадать его национальность мне не удалось. Я решил, что он уроженец юга Германии или австриец. – Много проиграли? – осведомился мой собеседник после паузы.
– Нет. Я никогда не играю. А вы?
– Я тоже. – Он усмехнулся.
Я продолжал курить. Мне хотелось, чтобы он ушел.
[60] Душа по своей природе христианка (Тертуллиан, Apologeticum 17.6).
[61] Граф д’Артуа – младший брат Людовика XVI. После начала Французской революции эмигрировал за границу, был одним из вдохновителей интервенции против революционного правительства. Впоследствии – король Франции Карл X. Орлеаны – младшая ветвь Бурбонов; Луи-Филипп Орлеанский во время революции эмигрировал; в 1830–1848 гг. был французским королем.
[62] Жером Бонапарт (1784–1860) – самый младший брат Наполеона Бонапарта, в 1803–1805 гг. жил в США.