В голове у меня появилась злобная мысль. Хорошая вышла бы шутка, если бы два великих интригана действительно пожали друг другу руки… а потом Лёвенштейну пришлось бы возвращаться за свой столик! Увы… Такой возможности мне так и не представилось.
– Доверьте русскому устроить встречу шведа и бельгийца! – воскликнул Лёвенштейн, идя к нам с распростертыми объятиями.
– Этому русскому следовало поступить иначе, – возразил я. – Вручить шоферу мистера Крюгера запечатанный конверт и приказать вскрыть его, только когда мы отъедем от отеля.
Вот еще одна моя шутка в тот вечер, которую никто не оценил. Двум моим спутникам так не терпелось познакомиться! Они долго ждали, но никак не могли решить, кто должен сделать первый шаг. Они перестали обмениваться комплиментами, лишь когда нам подали ликеры. Потом Крюгер предложил:
– Почему бы не пригласить Лёвенштейна на наш завтрашний сеанс?
Это было слишком. Я пылко возразил и, не жалея слов, посоветовал им встретиться друг с другом где-нибудь в другом месте. Мы спорили до полуночи. Естественно, я проиграл.
– Но помните, – предупредил я Лёвенштейна, – духов не интересует производство искусственного шелка.
– А то я не знаю! – воскликнул он. – Они все время пересчитывают спички Крюгера!
Вспоминая то жаркое и душное лето 1926 года, я не питаю неуместных иллюзий о мотивах, которые привели Крюгера и Лёвенштейна в мою скромную парижскую квартиру. Наверное, оба испытывали ко мне благодарность за то, что я, сам того не желая, стал посредником между ними. Им хотелось вести себя вежливо и поддерживать обман. И все же, вспоминая ясные глаза и симпатичное лицо Крюгера, я думаю, что, по крайней мере, он не совсем притворялся заинтересованным.
Скандинавы во многом напоминают русских; и те и другие скрывают под маской цинизма подлинно духовный пыл, и их нежелание принять факты, не доказанные наукой, свидетельствует лишь об их глубоко укоренившейся жажде к подлинным знаниям.
Если бы не Лёвенштейн, нам, возможно, удалось бы получить «результаты», но он приехал для того, чтобы посмеяться. Он без конца спрашивал, согласится ли «дух покойного Карнеги» подсказать ему, есть ли будущее у сталелитейной промышленности. Наконец я понял, что ничего не выйдет, и остаток вечера мы обсуждали политическое положение в Европе. Насколько я помню, оба моих гостя придерживались мнения, что ключ к мировой стабильности лежит в союзе Франции и Германии. Ни один из них не предсказывал кризиса в Америке, до которого, правда, оставалось еще три года. Если бы человек со стороны послушал разговор Крюгера и Лёвенштейна, он был бы немного разочарован в своих ожиданиях. Они говорили в стиле, принятом в 1920-х годах, и не видели теней на горизонте.
Когда я видел Крюгера в последний раз, весной 1930 года в Нью-Йорке, я вспомнил его оптимистические речи и спросил, как человек, обладавший столь огромным опытом, мог не догадываться о приближении краха.
– Я по-прежнему оптимист, – убежденно ответил он. – Да, сейчас мы переживаем кризис, но еще доживем до большего процветания. Я никогда не был биржевым маклером, как наш друг Лёвенштейн, и поэтому отказываюсь подчиняться этому истерическому рынку.
Лёвенштейн погиб, потому что попытался подменить коварство азартного игрока самонадеянностью строителя. Он мог бы продержаться еще год-другой, но в конце концов случилось бы то же самое – прыжок из самолета или пуля в голову… Он и ему подобные никогда не выигрывают.
С Крюгером мы тоже больше не встречались. Не скрою: вплоть до той мартовской субботы в Париже, когда вечерние газеты напечатали новость о его самоубийстве, я продолжал думать, что нашему перевернутому с ног на голову миру очень повезло, потому что среди нас живет человек калибра Ивара Крюгера. Кстати, даже сегодня, несмотря на все сенсационные разоблачения и поразительные открытия, я отказываюсь верить в то, что он был всего лишь мошенником. Он был жертвой – возможно. Козлом отпущения – вероятно. Но не мошенником.
Крюгер пережил Лёвенштейна на три года и восемь месяцев; должно быть, то, чему он стал свидетелем, заставило его пожалеть, что он так долго ждал. Его конкурент-бельгиец по крайней мере мог утешаться одним: независимо от того, выпрыгнул он сам из самолета в июле 1928 года или его труп выбросили в Ла-Манш убийцы – расследование Скотленд-Ярда показало, что требовалось три великана, чтобы во время полета открыть дверь в «фоккере» Лёвенштейна – он едва не достиг своей цели номер один! Правда, он выиграл Парижский стипльчез, а не Эпсомское дерби, но он все же услышал, как толпа приветствует чемпиона, пусть даже ему пришлось купить коня-победителя у бывшего владельца накануне скачек по фантастической цене. Думаю, он радовался, хотя вместо короля его приветствовал президент Французской Республики. Коня звали Магеллан, а состязания проходили в Отёйе 15 июня 1928 года. Тогда президентом Соединенных Штатов был Калвин Кулидж, а «Дженерал моторс» только что «побил рекорд всех времен».
Глава X
История двух сестер
Они обе дожили до восьмидесяти лет.
Со смертью старшей из них хоронили старую Англию. Три года спустя, когда скончалась младшая, исчезли последние представители имперской России.
Обе они и по праву рождения, и по характеру были датчанками, но, если бы кто-то назвал их датчанками в лицо, они бы смертельно обиделись. Александра была британкой, больше британкой, чем «Юнион Джек». Мария была русской, более русской, чем московские колокола. Способность датских принцесс приспосабливаться практически безгранична.
Я не могу думать о них по отдельности. Всякий раз, как меня спрашивали: «Как поживает ваша теща?», я почти механически отвечал:
– Хорошо, она только что получила замечательное письмо от сестры.
И лишь в самом конце, в тот день, когда я увидел ее в гробу в Копенгагенском соборе, до меня дошло, что моей бедной теще никогда не было «хорошо» и что три с лишним тысячи писем, полученные ею от ее английской сестры – по одному в неделю, на протяжении шестидесяти с лишним лет, – три с лишним тысячи раз напоминали ей о резком различии между двумя империями.
Еще в 1860-х годах принц Уэльский и цесаревич казались одинаково выгодными партиями. Король Дании считал обоих в высшей степени желательными зятьями. Обе принцессы были милыми и привлекательными. В результате любых изменений в работе соответствующих канцелярий Александра могла бы поехать в Санкт-Петербург, в атмосферу хаоса, а Мария – в Лондон, в гармоничную обстановку. Когда сестры прощались на копенгагенском вокзале, Александра завидовала Марии. Романовы были фантастически богаты; кроме того, в России не было королевы Виктории.
Богов винить не стоит: они изо всех сил старались предостеречь Марию. Ее жених, цесаревич Николай Александрович, умер вскоре после ее приезда в Санкт-Петербург. Суеверная особа вернулась бы домой и поспешила выйти замуж за кого-нибудь из пятидесяти доступных, щелкающих каблуками немецких принцев. Однако отец Марии, король Дании Кристиан IX, надеялся, что дочери обеспечат его стране то, чего ей всегда недоставало: союзнические флот и армию. Посол Дании в Санкт-Петербурге считал, что еще не все потеряно. Он благоволил к новому цесаревичу, Александру Александровичу. Правда, ростом разочарованная принцесса едва доставала до локтя будущего жениха, что, впрочем, соответствовало лучшим традициям «открыточной евгеники». На открытках той эпохи представлены высокие мужчины и миниатюрные женщины. Причина того, что Россия желала видеть на престоле Романовых датскую принцессу, оставалась неизвестной; возможно, нашему министру иностранных дел таким образом хотелось задеть короля Пруссии. В качестве сватов русские дипломаты всегда были отважными воинами.
И вот венчание состоялось, и моя будущая теща упустила возможность бежать.
– Так было предначертано судьбой, – говорила она и никогда не жаловалась.
Однажды, во времена нужды, когда наше будущее казалось особенно мрачным, я обмолвился, что судьба обошлась с нею несправедливо. Она решила, что я тронулся рассудком. Она не поменялась бы со своей сестрой Александрой ни за какие богатства индийских раджей, ни за все бриллианты Южной Африки.
Ей казалось, будто все «предрешено». Поэтому сестер целых пятьдесят пять лет разделяла бурная, начиненная динамитом Европа, а оставшиеся восемь лет – Европа с зачатками демократии. С 1863 по 1917 год Мария с грустью сознавала, что русский медведь и британский лев не питают друг к другу особой любви, несмотря даже на трехлетний военный союз. С 1917 по 1925 год ее величеству королеве-матери постоянно напоминали, что Англия ничего не выиграет, если окажет слишком щедрое гостеприимство пожилой «бывшей», которая когда-то была русской императрицей. То, что Гейне писал о другой расе, можно применить к британцам: Für das Gewesene gibt er nichts[54].
К счастью для Александры, в загробном мире с мнениями Даунинг-стрит можно не считаться. Поэтому она позволила себе роскошный посмертный жест. Когда вскрыли и прочли ее завещание, оказалось, что почти все свои украшения и немного денег она оставила своей 77-летней сестре. Александра решила, что ее любимый сын Джорджи и невестка Мэри, обеспеченные и жившие в сравнительном комфорте, поймут ее желание помочь отчаявшейся изгнаннице. И они поняли.
[54] Что случилось, того не вернешь (нем.).