Самый обычный день. 86 рассказов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через несколько лет однажды на рассвете пророк неожиданно получает новое откровение. Трубы, яркое сияние, четкие слова, медленно произносимые низким голосом. Он уже читал раньше, что откровения могут повторяться, особенно когда попадаются упрямые пророки, которые не хотят согласиться со своей ролью. Чтобы не дать откровению улетучиться, наш герой зажигает лампу на ночном столике и ищет в ящике бумагу и карандаш, но безуспешно. Он немедленно встает с постели и обшаривает всю спальню. Безрезультатно. Бедняга бежит на кухню, там на стене висит фигурка повара в колпаке. На месте фартука у него прикреплен блокнот для заметок. Однако когда наш герой подходит к фигурке, то обнаруживает, что все листки кончились и на этом месте красуется неприличная дыра. Он напрочь забыл об этом. Блокнот кончился уже несколько дней назад, а у нашего героя это вылетело из головы: ведь записать, что нужно купить новый, было некуда. И почему в записных книжках не делают в конце дополнительный листок, где можно было бы отметить, когда старый блокнот заканчивается: «Купить новый блокнот»? Последний лист записной книжки в некотором роде должен был бы выполнять эту функцию. Но откуда нам знать, что мы пишем на последней страничке, если ничто не отличает ее от всех остальных? Очень даже может быть, что за этим листком окажется следующий. Если бы последняя страничка была другого цвета: желтого, светло-зеленого, голубоватого, — то мы могли бы сразу отличить последний лист от остальных, с первого взгляда узнать его. Тон должен быть достаточно светлым, чтобы можно было писать и карандашами, и обычными шариковыми ручками, но одновременно резко отличаться от белого цвета; тогда мы, оторвав последний белый листок, сразу бы поняли, что перед нами дополнительная страничка, и записали бы на ней: «Купить новый блокнот». Эти слова могут быть даже просто напечатаны на нем, как это делается иногда в календарях, в которых с середины декабря на листках появляется надпись: «Купить новый календарь такой-то фирмы» — разумеется, той же самой. Включение последнего специального листка, естественно, удорожило бы конечную стоимость продукта (в связи с использованием другого цвета или дополнительных надписей), но некоторые потери были бы с лихвой восполнены преимуществами такого решения. Этот последний листок в некоторой степени играл бы ту же роль, какую играет в чековых книжках чек, помещаемый перед последними пятью чеками; он указывает, что скоро книжка закончится и пора пойти в банк и попросить там новую.

Все эти мысли проносятся в голове у пророка, пока он в страшном волнении ищет бумагу, чтобы записать на ней свое откровение. Однако еще до того, как бумага находится (в портфеле сына; листок приходится вырвать из тетради), наш герой уже знает, что к тому моменту, когда перед ним наконец окажутся лист бумаги и ручка (он достает ее из пенала, лежащего в том же самом портфеле), пройдет столько времени и он так сильно перенервничает, что снова все забудет. Так и есть: когда перед его глазами оказывается лист, а в руке — ручка наготове, пророк уже не помнит своего откровения. В голове остались только какие-то обрывки, детали, смутные образы. Но восстановить целое невозможно. К тому же его одолевают сомнения. Это новое откровение или повторение старого? Повторил ли Господь свое послание, которое ему не удалось вспомнить в прошлый раз, или счел, что оно уже не имеет смысла, и сообщил ему нечто новое?

На следующий день он решает положить тетрадку и ручку на ночной столик на тот случай, если озарение повторится. Он, естественно, опять досадует на свою плохую память, но очень доволен, что получил новое откровение. Со дня первого неудавшегося пророчества наш герой, наверное, никогда не испытывал подобного восторга. Раз ему было дано второе откровение, значит, он настоящий пророк. Просто у него такая особенность: скверная память. Надежду вселяет в него и другая мысль: если озарение снизошло на него дважды, то может снизойти и трижды.

В магазине электротоваров наш герой покупает маленький кассетный магнитофон; он всегда носит его с собой, а на ночь оставляет на ночном столике, чтобы включить, как только ему снова будет дано откровение. Если пророк поймет, что оно вот-вот выскочит у него из головы, он немедленно наговорит его на магнитофон, не теряя времени на писанину. Несмотря на это решение, он на всякий случай не убирает со столика тетрадь и карандаш. В самый ответственный момент магнитофон может не включиться или в нем кончатся батарейки, хотя герой проверяет их каждую неделю и задолго до того, как старые кончаются, выкидывает их и вставляет новые.

Проходят годы, но все эти приготовления оказываются напрасными. Новых откровений нет. Сыну пророка, который лежал в колыбели, когда его отцу было послано первое откровение, сейчас уже исполнилось двадцать восемь лет. Он вырос, подготовленный отцом к любым неожиданностям: жизнь в любой момент может преподнести тебе сюрприз, и надо всегда быть начеку. Когда мальчику было семь лет, умерла его мать, и отец с сыном на протяжении нескольких дней гадали: может быть, пророчество заключалось именно в том, что его мать умрет и он останется наполовину сиротой? Но отцу не припомнилось ничего похожего. Несмотря на это, подобные мысли посещали их каждый раз, когда в мире начиналась война или происходило какое-нибудь стихийное бедствие. Отец и сын начинали подозревать, что откровение пророка было связано именно с этим событием.

Теперь отец лежит на смертном одре и хочет видеть сына. Тот сидит на стуле в коридоре, опустив голову. В дверях спальни появляется врач, который зовет сына, но предупреждает его, что больного нельзя утомлять ни в коем случае. Молодой человек в глубоком волнении входит в комнату. Глаза пророка загораются, он пытается что-то сказать, но быстро теряет силы. Он старается произнести какое-то слово, но его дыхание прерывается. Вскоре больной глубоко вздыхает, его веки на одно мгновение опускаются, словно ему тяжело держать глаза открытыми, но потом сразу же поднимаются. «Сын…» — говорит он. Молодой человек подходит к отцу и берет его за правую руку. «Перед смертью…» — шепчет пророк, но тут же смолкает опять, отводя глаза и направляя взгляд на стену прямо перед собой. Сын следит за взглядом отца, надеясь разглядеть на стене какой-нибудь знак, представляющий особый интерес. Он надеется, что это поможет ему понять смысл прерывающейся речи отца, который, по всей вероятности, обращается к нему в последний раз, прощается с ним навсегда. Молодой человек сжимает руку старика еще сильнее: «Не говори ничего, отдыхай…». Неожиданно к пророку возвращаются силы: «Я хочу сказать тебе…». Распахивается дверь, и медсестра входит в комнату, громко стуча каблуками. Голос умирающего теряется в этом шуме. Сын прислоняет ухо к губам отца, надеясь, что тот повторит свои слова. Медсестра ставит новый флакон кровезаменителя; из него по трубке жидкость начинает поступать в вену старика. Сын теперь буквально навис над отцом. Сменив флакон, девушка выходит, стараясь, чтобы ее каблуки не стучали так сильно, как раньше. Пророк снова открывает глаза. В уголках приоткрытых губ залегают сероватые складки. «Поэтому… не делай усилий… Я не знал, как…».

Старик закрывает глаза и тяжело дышит. Что он хочет ему сказать? Не вспомнил ли он свое откровение именно сейчас, на смертном одре? «И сейчас я хочу сказать тебе…». Умирающий широко открывает глаза, разевает рот и замирает. Сын, рыдая, зовет врача. Тот констатирует смерть и кончиками пальцев закрывает глаза покойнику. Сын выходит из спальни. Столовая полна родственников, которые обступают его и по очереди обнимают. Сцены скорби следуют одна за другой. Молодой человек выслушивает соболезнования, обнимает кого-то за плечи, пожимает руки и вытирает слезы, свои собственные и чужие. Пока отец был жив, о его пророческом даре в семье обычно много не говорили, и теперь сын лишь угадывает в отдельных взглядах смутный интерес, некоторое любопытство: не вспомнил ли старик в свой последний час какое-нибудь из своих откровений. На кухне кто-то уже сварил кофе. Сын наливает себе чашку и пьет обжигающий напиток маленькими глотками. Родня по-прежнему обступает его. Молодой человек ищет уединения и решает спрятаться в прихожей, где в темноте никто его не заметит и ему удастся немного побыть одному. Но по дороге в прихожую к нему бросается с объятиями двоюродный брат и выспрашивает, как он себя чувствует. Когда кузен возвращается в столовую, сын пророка выходит на лестничную площадку и закрывает за собой дверь, стараясь не шуметь, чтобы не привлечь внимания собравшихся. Потом спускается по лестнице и выходит на улицу.

Сын пророка находит себе работу в другом городе. Ему полезно сменить место жительства. Он продает отцовскую квартиру и уезжает. Через два месяца вместе с двумя новыми коллегами по работе ему удается основать собственное предприятие. Он живет небедно, чувствует себя в меру счастливым и по пятницам после работы играет в карты с приятелями.

Однажды холодной зимней ночью в предрассветный час его будит страшная картина: горящий город, разрушенные здания, глубокие пропасти, разверзшиеся вдоль улиц, бегущие в панике люди. Одна картина сменяется другой с необычайной скоростью под звуки труб. Это ярчайшее и короткое видение, и он старается удержать в памяти надпись: белые буквы на синем и зеленом фоне: ПЛОЩАДЬ ЛАШАМБОДИ. Форма таблички и распределение цветов напоминает указатели улиц в Париже. Если бы у него был путеводитель, то он мог бы узнать, существует ли в Париже площадь под названием Лашамбоди.

На следующий день он идет в книжный магазин и покупает справочник: «Guide général de Paris. Répertoire des rues. Éditions L’Indispensable»[63]. Когда он у выхода из магазина достает книгу из пакета и ищет Лашамбоди в алфавитном списке, до него доносится слово «землетрясение», которое произносит одна из двух девушек, входящих в этот момент в книжный. Он догоняет их и, извинившись за то, что вмешивается в их беседу, спрашивает, о каком землетрясении они говорят. Одна из девушек отвечает, что речь шла о Париже, где два часа тому назад были зарегистрированы подземные толчки. Сын пророка выбегает на улицу. В витрине магазина электротехники он видит многократно повторенные на экранах десятков телевизоров картины Парижа, ставшего жертвой землетрясения, которое не смогли предсказать даже сейсмические приборы.

Он испытывает чувство вины, потому что ничего никому не сказал. Находясь за тысячу километров от трагедии, он наблюдает за тем, как убирают трупы, и думает, что совершил огромную ошибку, промолчав и не предупредив власти. Время было напрасно потеряно на поиски справочника улиц Парижа, чтобы убедиться в существовании площади под названием Лашамбоди. Его успокаивает только одно: даже если бы он сообщил о своем откровении, ему бы все равно не поверили и все эти люди все равно бы погибли.

Через полтора года, тоже на рассвете, он видит (за десятые доли секунды и под трубные звуки), как страшная эпидемия опустошает в несколько недель какую-то страну (как ему кажется, дело происходит где-то в Азии), определить которую ему не удается. Сын пророка немедленно сообщает об этом в министерство здравоохранения, чтобы не повторить своей ошибки, допущенной перед землетрясением в Париже. Он рассказывает работникам министерства о жизни своего отца, о том, как он сам заранее узнал о землетрясении в Париже: кается в своем молчании, из-за которого произошла эта трагедия. Его благодарят, обещают записать предоставленные данные, но он знает, что от него просто хотят отделаться, потому что в глубине души никто ему не верит.

Ровно через неделю все газеты говорят исключительно об уровне смертности в Лаосе и Камбодже. Девяносто процентов населения Лаоса и двадцать процентов камбоджийцев уже умерли. К тому времени, когда, спустя несколько месяцев, эпидемию удается остановить, Лаос, Камбоджа и половина Таиланда опустошены.

Еще через год он просыпается на рассвете и (опять за десятые доли секунды и под знакомые трубные звуки) видит, как где-то разбивается школьный автобус. Ему известно, о какой школе идет речь, потому что ее название было написано большими печатными буквами на листе за ветровым стеклом. Он бежит туда, отыскивает директора и описывает ему свое видение: автобус, шоссе, поворот и овраг. На директора его слова производят сильное впечатление, потому что маршрут школьного автобуса действительно проходит по указанному им шоссе и там есть поворот, после которого начинается большой овраг. Директор вызывает шофера, чтобы объяснить ему ситуацию. Увидев его, сын пророка (который отныне сам по праву может называться пророком) вскрикивает. Именно этого человека он видел за рулем автобуса в момент аварии. Директор школы находится под большим впечатлением от услышанного и благодарит нашего героя. Но когда именно произойдет крушение? Пророк не может назвать точное время. Директор школы принимает решение: в течение некоторого времени автобус будет следовать по запасному маршруту, а постоянного водителя заменят другим.

На протяжении двух месяцев обещанной аварии не случается, и старый водитель снова занимает свое место за рулем автобуса, но на всякий случай ездит по запасному маршруту. Через полгода, когда становится невозможно и далее пользоваться более длинным и дорогим маршрутом, он решает снова ездить по прежней дороге. Приближаясь к повороту перед оврагом, шофер всегда принимает все меры предосторожности. На протяжении недель, а затем и месяцев все идет прекрасно. В самом начале июня автобус разбивается.

Кое-кто уже смотрит на пророка косо, словно он — виновник несчастья. А однажды вечером полиции приходится вмешаться, чтобы не допустить суда Линча над ним со стороны родственников погибших школьников. Пророк терпеливо объясняет: они путают предсказание события и ответственность за него. Директор школы становится на его сторону, испытывая смутное и неоправданное чувство вины. Что он мог поделать? Окончательно изменить маршрут? Несправедливо уволить шофера? Ничто с точностью не указывало на то, что крушение должно было произойти неизбежно.

Пророк скрывается. Когда через несколько месяцев на рассвете трубы и яркое сияние предвещают ему, что самолет компании «Бритиш Эйрвейз», следующий рейсом пять тысяч триста девяносто семь из Барселоны в Бирмингем, разобьется, он решает ничего никому не говорить. Сколько бы ни старались предотвратить катастрофу, она все равно случится. Если он предупредит о ней, то после катастрофы все подумают, что в некоторой степени он ответственен за нее. А если ничего не говорить, то никто ни в чем обвинять его не будет. Однако ему тяжело молчать, зная о грядущей беде, тем более что на этот раз выход из положения кажется ему несложным. Если самолет, который должен разбиться, выполняет рейс Барселона — Бирмингем номер пять тысяч триста девяносто семь, то стоит только сменить его на какой-нибудь другой, который не используется в данное время (например, рейс семь тысяч шестьсот двенадцать), и все будет в порядке. Но можно ли, однако, помешать предсказанию сбыться? Мысль о том, что можно избежать многих жертв, просто изменив номер рейса, не дает ему уснуть. Если бы в авиакомпании захотели его выслушать, все было бы хорошо. Он обращается к ее представителям, рассказывает им всю историю своих пророчеств и описывает видение, связанное с рейсом пять тысяч триста девяносто семь. В дирекции авиакомпании его принимают любезно, но объясняют, что если бы они обращали внимание на всех граждан, которые сообщают о своих предчувствиях относительно крушения того или иного самолета, то вообще не смогли бы никуда летать. Вот уже много лет, как они приняли решение принципиально не принимать во внимание подобные заявления.

Желая оставить хоть какое-то свидетельство, пророк делает заявление (материал публикует желтая газета, только ее редактор обратил на него внимание), рассказывает о собственном опыте, о жизни отца и о том, как в ответ на его предупреждение о катастрофе самолета, следующего рейсом пять тысяч триста девяносто семь из Барселоны в Бирмингем, авиакомпания не пожелала принять мер. Газета, у которой очень мало средств, публикует эту новость (на левой полосе в нижнем углу) и представляет пророка полусумасшедшим юродивым. Когда через три дня самолет действительно разбивается, к нему приходит признание. Теперь все глаза устремлены на него, а все упреки направлены в адрес авиакомпании. Как она могла отвергнуть такое ясное предсказание, ведь катастрофы так легко было избежать! Газеты, которые нисколько не заинтересовались его способностями, когда он предрекал катастрофу рейса пять тысяч триста девяносто семь, сейчас наперебой просят у него интервью. Все они заканчиваются вопросом: не может ли он предсказать что-нибудь еще? Один журналист из второй по значению в стране газеты издевается над тем, что наш герой упорно говорит о пророчествах, хотя на самом деле речь идет о простых предсказаниях. Пророчество подразумевает нечто более возвышенное, судьбоносное. Пророк настаивает на том, что являемые ему события не нуждаются в разделении их на категории или раскладывании по полочкам. Каков бы ни был характер открывшегося ему события — глобальный или узкий, это не умаляло его роли: самое главное состояло в том, что ему даны были откровения о грядущих событиях. Более того, возможно, его отец за всю свою жизнь не смог вспомнить свои откровения как раз потому, что упрямо искал в них мировое значение, спасительный для человечества смысл.

Слава пророка настолько укрепляется, что, когда он получает следующее откровение (судно, совершающее рождественский круиз по островам Эгейского моря, затонет), власти решают поверить ему. Они не меняют маршрут круиза, но судно отправляется в плавание без пассажиров. И когда судно действительно тонет, это событие освещается всеми телеканалами, которые снимают подробности кораблекрушения и спасения команды при помощи вертолетов, которые специально сопровождали судно. Сразу после этого пророк предрекает новую войну между двумя странами Южной Америки, но даже самые влиятельные в мире организации оказываются неспособными остановить конфликт, и война разражается. Он предсказывает цунами, которое наносит ущерб Чили, Гавайским островам и Японии. Заявляет о грядущем столкновении поездов недалеко от Болоньи, о скоропостижной смерти короля Норвегии. Когда он предрекает возникновение вулкана на острове Мескала, расположенном на озере Чапала[64], власти быстро эвакуируют жителей, и жертв среди населения удается практически полностью избежать, хотя все близлежащие селения оказываются погребенными под лавой. К этому времени его просят предсказывать самые разнообразные явления: будет ли выбранный день удачным для проведения выборов, является ли такое-то место удобным для строительства аэропорта и что готовит будущее этому новому премьер-министру. Ему кажется, что с ним обращаются как с гадалкой. На улице его иногда останавливают, чтобы спросить, какая погода будет в выходные или какой номер выпадет в ближайшем тираже лотереи. Ему приходится снова и снова объяснять, что он ничего не знает о множестве разных вещей и событий и может предсказывать только то, о чем ему дается откровение. Это разочаровывает журналистов, которые уже хотели получать от него предсказания по заказу.

Когда на железнодорожном вокзале возле зоопарка в Берлине взрывается бомба (семьдесят девять погибших), сообщение об этом появляется на первых страницах всех газет, и все взгляды устремляются на него. Как он мог не предсказать такую трагедию? В очередной раз пророк напоминает: не в его власти решать, какие события ему должны открыться, а какие — нет, и он не может ни в коей степени предчувствовать то, что не было ему дано в откровении. Но, несмотря на все его объяснения, с этого момента некоторые лица (среди которых выделяется тот самый журналист, который склонен считать его не пророком, а всего лишь предсказателем) попрекают его каждым новым событием, которое он не предвосхитил, особенно если речь идет о катастрофах. «Возможно, мы никогда не узнаем, какие тайные причины помешали ему предсказать это событие», — заканчивает журналист статью о бомбе на берлинском вокзале, практически обвиняя его в пособничестве террористам. Заголовок гласит: «Пророк себе на уме».

А тот продолжает предрекать события: мир между двумя странами Южной Америки, которые воевали между собой; убийство премьер-министра Голландии; падение одного из африканских диктаторских режимов; скорое появление прививки, которая позволит успешно бороться с новой формой гепатита, появившейся три года назад и приводящей к смертельному исходу. Откровения всегда даются ему в сопровождении духовых инструментов, и содержание их совершенно произвольно. Однажды, в сентябре, ему становится известно, кто выиграет чемпионат профессиональной лиги по футболу. Вокруг множатся критические отзывы; его ругают за банальность, за поверхностность, за то, что он «уронил престиж своего звания пророка». Постепенно частота откровений увеличивается, и наступает момент, когда наш герой может предвидеть почти все, что должно случиться в следующую минуту. Ему уже не удается вести себя естественно, потому что он знает, чем все кончится. Стоит пророку познакомиться с девушкой, как, даже не успев обменяться с ней парой слов, он узнает, что их отношения не сложатся по той или иной причине. С одной — потому что он не вынесет мук ревности (словно в пику ему перед ним возникают подробнейшие картины всех ее измен). Со второй — потому что ей очень быстро наскучат эти постоянные откровения. Пророческий дар сковывает его. Когда он знакомится с Мартой, то заранее знает (в следующую субботу на рассвете он получает откровение, когда девушка лежит рядом с ним), что женится на ней, что у них родится сын и что они разойдутся через несколько месяцев после родов. Ему также известно, что до этого они проживут вместе много лет, что купят зеленый «ровер», номерной знак 4436 BKR, что через полгода после этого их сосед получит травму в результате несчастного случая в собственной квартире, что через три года на Рождество они поедут обедать в «Кан Нофре», что на следующий день к ним непременно придет в гости его свояченица и что на протяжении всей оставшейся жизни он будет умирать от скуки.

Его сыну исполнился месяц. Наш герой кормит его из бутылочки, кладет в колыбель и, прежде чем уснуть, слышит трубные звуки, как это происходит почти каждый день на рассвете. Для него теперь это такое привычное дело, что он даже не испытывает волнения. Пророк приоткрывает левый глаз. Ему так хочется спать, что откровения его абсолютно не интересуют; он готов пожертвовать многим ради того, чтобы отложить пророчество на более поздний час и поспать немного. С этими трехчасовыми перерывами между кормлениями никому еще не удавалось спать нормально. Но тут уж ничего не попишешь: перед ним величественно поднимается ослепительное зарево и на этом фоне торжественный глас медленно доносит до него неожиданное пророчество: никогда больше ему не будет дано ни одного откровения.

Пророк холодеет, но думает, что это, пожалуй, и к лучшему. Наконец-то он сможет отдохнуть, наконец-то ему будет известно лишь то, что знает все человечество, наконец-то для него начнется нормальная жизнь, как у всех простых людей. Он засыпает, обнявши подушку, но просыпается в ужасе еще до восхода солнца. Что ему теперь остается делать в этой жизни? Не получать больше откровений, иметь возможность безмятежно спать на рассвете, днем спокойно сидеть в баре, когда тебе не докучают ни трубные звуки, ни ярчайшее сияние, — все это чудесно. Но следует иметь в виду, что, сам того не заметив, он построил всю свою жизнь на пророческом даре. Как же он будет жить в этом мире, который ждет от него новых откровений? Кем ему быть, если не пророком?

Наш герой принимает решение сделать вид, что ничего не случилось. На протяжении некоторого времени он ничего никому не говорит. Ничего не предрекает. Ничего не предвозвещает. Но проходит месяц за месяцем, и люди начинают жаловаться на отсутствие пророчеств. Сначала он ссылается на сына: маленькие дети доставляют множество хлопот, и ни на что другое просто не остается времени. Потом ему приходит в голову предвещать события, которые должны обязательно случиться. Например, в такой-то день в таком-то месте солнце исчезнет. Но эта хитрость не срабатывает: всем и так известно, что в этот день в этом месте произойдет солнечное затмение.

Однажды утром он открывает ставни (под его окнами всегда дежурит целая команда журналистов с камерами и магнитофонами наготове, чтобы записать все, что он скажет) и торжественным голосом сообщает, что ему только что было дано откровение о конце света: он видел нашу планету опустошенной, безжизненной и разрушенной. Это сообщение не вызывает никаких эмоций даже у ярых сторонников теории апокалипсиса. «Всем известно, что конец света рано или поздно наступит. Подобные высокопарные заявления совершенно бессмысленны», — пишет тот самый журналист, который раньше попрекал пророка излишней простотой и незамысловатостью его откровений. Постепенно над ним начинают подшучивать, высказываются по его поводу все более пренебрежительно. «У него завод кончился». Именно в эти дни Марта твердит ему, что он никогда не был хорошим мужем, что его всегда интересовали только собственные откровения и этот узкий и эгоцентричный мирок пророка, который теперь, кстати, рухнул. Наконец жена объявляет ему, что все решила: она уходит от него и забирает ребенка. Таким образом, исполняется последнее пророчество. И пророк об этом знал, но, к сожалению, не сказал никому, даже Марте. Если бы ему пришло в голову сообщить об этом, то он мог бы поддержать хотя бы слабую, крохотную веру в свой дар.

Потом о нем просто забывают. И это забвение причиняет ему неожиданную боль. Наш герой никогда бы раньше не сказал, что в подобном случае ему будет так не хватать человеческого тепла (может быть, следовало бы сказать — восторга публики?). Он открывает окно и уже не видит перед домом журналистов с камерами и магнитофонами наготове. Раньше ему хотелось вести незаметную и нормальную жизнь, а теперь наш герой жалеет о прошлом и старается во что бы то ни стало получить отсрочку. Если бы только он мог сказать правду… Что ему было дано откровение: никогда больше никаких откровений он получать не будет. Это было бы правильно. Но теперь уже слишком поздно. Если бы он сообщил об откровении в тот момент, когда оно ему было дано, то информация об этом появилась бы на первых полосах газет и его уход показался бы всем достойным. Бывший пророк представляет себе заголовок: «Его последнее пророчество на прощание: никогда больше он ничего не предречет». Не желая признать своего поражения и пытаясь скрыть, что вот уже много лет, как он лишился своего дара, в один прекрасный день он садится на самолет, прилетает в Берлин, устраивается в гостинице «Steingenberger Berlin», рядом с зоопарком, и немедленно отправляется туда на прогулку. На следующий день наш герой заявляет, что должен сообщить о новом откровении. Публика относится к его словам скептически. «Небось скажет что-нибудь в таком духе: „Через два года 23 июня придется на среду“».

Как в старые времена, пророк снова оказывается на пресс-конференции. Он приветствует журналиста, который брал у него интервью несколько лет тому назад, когда погибли семьдесят девять человек. Наш герой заявляет, что получил откровение: вокзал возле зоопарка в Берлине взлетит на воздух. Раздаются возмущенные голоса: никакое это не пророчество: это уже случилось несколько лет тому назад, и он как раз не сумел этого предугадать. Пророк утверждает, что это абсолютно свежее пророчество. Его спрашивают, когда и где это произойдет. Он отвечает, что именно сегодня, во второй половине дня. Власти реагируют немедленно. Как в старые времена, никто ни на минуту не сомневается в верности его слов, и принимаются надлежащие меры безопасности. Около двух часов сам пророк в сопровождении толпы полицейских и журналистов входит в здание вокзала, чтобы показать, в каком месте в его видении пожар разрушения были наиболее сильными. Как раз в этот момент одна за другой взрываются бомбы.

Во время войны

Война вспыхнула, когда солнце поднялось уже довольно высоко. В двенадцатом часу ситуация была неясная, а после полудня ощущение растерянности охватило (в зависимости от местонахождения людей и их состояния) практически всех. Этому способствовал тот факт, что враждующие стороны (так же как и различные группы, которые оказывали поддержку той или иной стороне, но при этом стояли на диаметрально противоположных идеологических позициях и часто боролись между собой, создавая таким образом новые подгруппы со своими конфликтами) не были четко обозначены, и некоторая часть населения, которая об этом догадалась (о том, что война, о которой так долго говорили шепотом, уже стала реальностью), не знала, как именно следует себя вести. Была, правда, и другая часть населения (составлявшая его подавляющее большинство), которая, из не вполне понятных соображений, продолжала жить своей обычной жизнью, словно ничего особенного не происходило. Такому поведению способствовал сам характер данного конфликта: его завуалированность и атмосфера тайны приводили к тому, что он не казался таким острым, как это бывало обычно. По улицам не ходили патрули, на проспектах не было баррикад. Ни парадов, ни речей. Военные гарнизоны хранили спокойствие (по-видимому, лишь видимое), за которым любой мог уловить изрядную долю нервозности. То, что командование нервничало, можно было заметить по приказам, которые отдавались слишком поспешно и с нарочито твердой уверенностью, являвшейся результатом сомнений; а также по хитросплетению распоряжений, противоречивших приказам, что окончательно выдавало неуверенность командиров. Все это спокойствие (если можно так выразиться), вся эта подозрительная обыденность только подчеркивали злокачественность конфликта.

К полудню, подчиняясь зову собственного сердца, движимые высоким общественным сознанием, граждане, почувствовавшие серьезность ситуации, потянулись к центральной площади в надежде узнать, каково было истинное положение вещей. По мнению одних, поводом к событиям послужил мятеж (военных или гражданских лиц, было неясно) в одной из удаленных провинций (в какой точно, установить было трудно; каждый называл свою); и этот мятеж вызревал на протяжении месяцев. Удаленность его главных очагов являлась причиной того, что в столице (как сообщали те, кто вернулся оттуда) тоже не было заметно никаких особенных передвижений войск. По мнению других, изначально речь шла о столкновении двух группировок в армии (которые втайне занимали антагонистические позиции). Среди высшего командования армии, которая в прошлом показывала примеры героизма и достигла славных побед, превратившихся в легенды, и которая еще совсем недавно получала щедрое финансирование из бюджета, в последнее время зрело недовольство экономическими ограничениями и бездействием, что в основном объяснялось отсутствием вооруженных конфликтов какого бы то ни было масштаба, как внутри страны, так и за ее пределами. И наконец, выдвигалось и еще одно предположение: в столице произошел государственный переворот (оставалось только узнать, кто его совершил), который сейчас замалчивался как совершившей его группировкой (уверенной в том, что эффективность государственных переворотов определяется их незаметностью для широких масс), так и теми, кто стал его жертвами. Они считали, что, раз уж путчисты не похваляются своей победой, будет лучше хранить предусмотрительное молчание, которое позволит им не признаваться в поражении. Таким образом, все делали вид, что ничего не происходит, и благодаря этому как большая часть населения, так и дипломатический корпус не замечали (или делали вид, что не замечают) ничего особенного. Если же кому-нибудь приходило в голову выразить свои сомнения публично, то оппоненты в ответ сразу говорили об абсолютном спокойствии на улицах. Таким образом, в этом вопросе мнения путчистов и свергнутого кабинета странным образом совпадали — по крайней мере, на теоретическом уровне. То, что заговор молчания был на руку обеим сторонам, приводило к тому, что отдельные наиболее проницательные граждане предполагали, что путчисты и свергнутое правительство заранее договорились о перевороте, продумав все детали, чтобы все произошло как можно незаметнее. Как же могли оценить ситуацию сознательные граждане в условиях такого полного молчания? Даже по радио не передавали исключительно классическую музыку, как это обычно делается в подобных случаях, и телевизионные программы шли своим чередом. Сейчас как раз заканчивался фильм из цикла, посвященного Элвису Пресли, начатого три недели тому назад. Элвис Пресли бросается в воду, люди аплодируют, Элвис Пресли плывет к скале, вылезает на нее, вытирается полотенцем, одевается. Толпа мужчин в плавках несет его на плечах к гостинице. Все его поздравляют, Урсула Андресс говорит ему: «Браво!», они целуются, их окружают марьячи[65], и Элвис начинает петь. После этого следуют передачи в полном соответствии с программой (и это наиболее показательно), и о конфликте даже не упоминается. Граждане, сознающие серьезность ситуации, таким образом оказались лишенными фактической информации, которая могла бы помочь им оценить реальные масштабы конфликта; растерянность только увеличивала количество сомнений и вызывала взрывы домыслов и предположений. Отсутствие хорошей фактической основы вело к тому, что одно предположение становилось поводом для другого, оно, в свою очередь, порождало третье, которое вместе с четвертым, которое было столь же недоказуемо, как все предыдущие, воспринималось всеми как нечто реальное. Имелись ли жертвы, как говорил один гражданин? Ситуация менялась в корне, как утверждал другой? А если это было так, то по отношению к какому предшествующему моменту она менялась? Напряжение среди граждан, сознающих серьезность ситуации, росло в связи с наличием различных точек зрения и с невозможностью доказать что бы то ни было; а это не позволяло им принять какое-либо решение, конкретное или любое другое. Часто во время демонстраций перед военной комендатурой напряженность, связанная с отсутствием информации, достигала метафорической точки кипения, и наиболее умеренные граждане вынуждены были разнимать наиболее горячих. Даже сама необходимость принятия решения ставилась под вопрос. Существовала ли реальная необходимость его принимать? Не лучше ли было поступать так же, как они действовали раньше? (Естественно, держа ушки на макушке. С этим все были согласны безоговорочно.) Споры достигли такой остроты, что к двум часам пополудни было решено оставить принятие решения на послеобеденное время, чтобы обсудить все в спокойной обстановке. Все разбрелись по домам, кроме троих граждан, которые всегда обедали в городе. Они направились в ближайший ресторан, где ощущалось такое же напряжение, как повсюду: перешептывание за каждым столом, опущенные глаза, притворные жесты.

[63] Общий путеводитель по Парижу. С перечнем всех улиц. Издательство «Эндиспансабль» (фр.).

[64] Озеро в Мексике в зоне вулканической активности.

[65] Марьячи — участники музыкального ансамбля в Мексике, исполняющего традиционную музыку.