Самый обычный день. 86 рассказов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однажды утром насекомое, пережив последнюю линьку, обнаружило, что превратилось из нимфы в толстого юношу. Лежа на неожиданно мягкой и незащищенной спине, бывший таракан мог, приподняв голову, увидеть свой бледный и вздутый живот. Количество конечностей резко сократилось, и те немногие, которые он у себя ощущал (позднее бедняга насчитал четыре штуки), были болезненно мясистыми и такими толстыми и тяжелыми, что двигать ими оказалось практически невозможно.

Что с ним случилось? Комната казалась ему теперь совсем маленькой, а знакомый запах плесени стал менее насыщенным. На стене он увидел зажимы для подвешивания швабры и половой щетки. В углу — два ведра. У противоположной стены стоял стеллаж с сумками, коробками, банками и пылесосом, к которому была прислонена гладильная доска. Какими маленькими казались ему теперь эти предметы, которые раньше он с трудом мог охватить взглядом. Он повернул голову. Ему захотелось лечь на правый бок, но его огромное тело оказалось таким тяжелым, что он не справился с этой задачей. Вторая попытка, третья… Наконец, выбившись из сил, бедняга решил отдохнуть.

Однако вскоре несчастный снова открыл глаза в волнении. А как же его семья? Он повернул голову налево и увидел их на неопределенном расстоянии: они замерли, рассматривая его с удивлением и страхом. Ему было неприятно пугать родственников; если бы он мог, то попросил бы у них прощения за все те неудобства, которые доставлял им. Все его жалкие попытки приблизиться к ним закончились неудачей. Особенно трудно оказалось ползти на спине. Инстинкт подсказывал ему, что, возможно, перевернувшись на живот, он смог бы двигаться лучше, хотя, располагая только четырьмя конечностями (да к тому же такими неуклюжими), бедняга не представлял себе, как ему удастся перемещаться. К счастью, до него не доносилось никакого шума, который бы мог навести его на мысль о присутствии в доме человеческих существ. В комнате были дверь и окно. Слышался стук дождевых капель по оцинкованному подоконнику. Он заколебался, в какую сторону ему двигаться — к окну или к двери, но затем решил приблизиться к окну, потому что по пейзажу можно было с точностью определить свое местоположение, хотя он и не знал точно, зачем ему могло понадобиться определить свое местоположение. Собрав все свои силы, бедняга сделал попытку перевернуться. И сил у него было предостаточно, но выяснилось, что он не умеет направить их в нужное русло, отчего все его движения казались нескладными, неуклюжими и не скоординированными между собой. Как только он научится управлять своими конечностями, дела пойдут на лад и он сможет воссоединиться со своими родственниками. Неожиданно для себя он осознал, что мыслит, и сей очевидный факт заставил его задаться вопросом, обладал ли он этой способностью раньше. Ему казалось, что он мыслил и до этого дня, но по сравнению с его новыми мыслями предыдущие казались ему очень незначительными.

После многочисленных неудачных попыток ему наконец удалось положить правую руку на пол по другую сторону от туловища и таким образом перенести центр тяжести на левую сторону. Сделав заключительное усилие, он перевернулся и плюхнулся ничком. Родственники поспешили отбежать подальше и остановились на почтительном расстоянии, боясь, как бы великан не раздавил их, сделав следующее резкое движение. Ему стало жалко свою семью, и он замер, прижавшись левой щекой к полу. Родня приблизилась на расстояние нескольких миллиметров от его глаз. Он увидел, как двигались их усики, как сжимались в недоверчивой гримасе их челюсти, и почувствовал страх потерять своих близких. А что, если они от него отрекутся? Словно услышав его мысли, мать погладила своими усиками его ресницы. Конечно, — подумал бедняга, — это единственная часть моего тела, которая кажется ей знакомой. Растроганный этой лаской (слеза скатилась по его щеке и превратилась в большую лужу у ног его сестры), он захотел ответить на нее и попытался сделать движение правой рукой. Она поднялась в воздух, но затем, не подчинившись ему, тяжело упала на пол, отчего все родственники пустились наутек и нашли себе укрытие за бутылкой ополаскивателя для белья. Отец осторожно выглядывал оттуда. У гиганта не было сомнений: родственники отдавали себе отчет в том, что он не хотел причинить им зла и что все эти опасные движения являлись лишь следствием его неумения управлять своим чудовищно огромным телом. Его уверенность сразу же получила подтверждение: родственники снова приблизились к нему. Какими крошечными они теперь ему казались! Крошечными и (ему было нелегко в этом себе признаться) далекими — словно с этой минуты их жизни должны были разойтись навсегда и бесповоротно. Ему хотелось попросить их не покидать его, подождать немного, пока он не сможет присоединиться к ним, но бедняга не знал, как это сделать. Как бы было хорошо нежно погладить их усики, зная, что ласка не причинит им вреда, но, как он уже успел убедиться раньше, его неловкие движения несли в себе совершенно очевидную для них опасность. Он пополз на животе в направлении окна, потихоньку, помогая себе своими конечностями, пересек комнату (все семейство наблюдало за его передвижениями) и добрался до стены. Однако окно было очень высоко, и великан не знал, как до него добраться. Ему стало жаль своего прежнего тела — маленького, ловкого, жесткого и снабженного большим количеством ног, с помощью которых он передвигался так сноровисто и быстро — и из глаз его снова покатились слезы, на сей раз от бессилия.

Несколько минут ушло у него на то, чтобы научиться пользоваться своими конечностями, координировать движения рук и прилагать необходимые для этого усилия. Он понял, как двигать пальцами, и схватился ими за подоконник. Минут через сорок ему наконец удалось поднять свое туловище, и это показалось ему большой победой. Теперь он сидел, согнув ноги, прижимаясь левым плечом к участку стены под самым подоконником. Родственники наблюдали за ним из угла, в их взглядах ему виделись и восхищение, и ужас. Наконец он встал на колени и, опираясь руками о подоконник, чтобы не упасть, посмотрел в окно. По другую сторону улицы четко вырисовывалась часть дома напротив — это было очень длинное темное здание с симметрично расположенными окнами, которые скрашивали однообразие фасада. Дождь еще не кончился, но сейчас падали только редкие крупные капли, каждая из которых была видна в отдельности. Благодаря последнему усилию ему удалось подняться на ноги и встать в полный рост. Вертикальное положение показалось ему одновременно и необычайно интересным, и неудобным. Голова у него пошла кругом, он прислонился к стене, чтобы не упасть, и тут его ноги стали ватными, и ему пришлось снова опуститься на пол. Он опять встал на колени и в этом положении стал двигаться к двери, которая была приоткрыта. Ему захотелось распахнуть ее настежь, но от удара (определять необходимое для каждого действия усилие оказалось делом весьма непростым) створка стукнулась о стену, отскочила от нее и чуть не захлопнулась совсем. Он повторил свое движение, стараясь действовать не так резко, как в первый раз, и, открыв дверь, двинулся по коридору, не вставая с колен.

Может быть, где-то в доме прячутся человеческие существа? Теперь, однако (решил он), если по дороге ему и встретятся люди, то они увидят в нем сородича и не причинят ему никакого вреда. Эта мысль привела его в восторг. Ему больше не придется пускаться наутек, боясь, что его раздавят! В этом заключался первый положительный момент его метаморфозы. Проблема заключалась только в одном: люди захотят говорить с ним, а он не сможет им ответить. В коридоре при помощи обеих рук ему удалось снова встать в полный рост. На этот раз голова кружилась меньше. Потихоньку (теперь ноги лучше выдерживали вес его тела) он пошел по коридору, с каждым шагом ступая все увереннее. В конце коридора была дверь, которую он открыл. Там оказалась ванная комната. Унитаз, биде, ванна, две раковины — над каждой висело зеркало. Ему никогда раньше не доводилось видеть свое отражение, но он сразу узнал себя: перед ним стояло голое, толстое и рыхлое существо. Его лицо виднелось в нижней части зеркала, и это навело его на мысль о том, что он не был взрослым человеком. Но сколько ему лет? Он мальчик или подросток? Вид собственного обнаженного тела смущал его, хотя причина этого смущения была ему непонятна: никогда раньше он не стеснялся ходить голым. Может быть, смущение объясняется нескладностью этого тела, всеми этими бесконечными килограммами плоти, этим мясистым и прыщавым лицом? Кто он такой? Чем занимается? Его шаги с каждым разом становились все более уверенными. Он открыл дверь комнаты, смежной с ванной. Рядом с кроватью лежали коньки. На стенах висело множество вымпелов. А еще в комнате был письменный стол, на котором лежали книжки и тетради. У стены стояла этажерка с комиксами, футбольным мячом и фотографиями. На одной из них он узнал себя (это не составило никакого труда, так же как раньше в ванной: толстое прыщавое существо в синей форме команды по мини-футболу с белой полосой на каждом рукаве). В шкафу он нашел одежду, выбрал себе трусы, носки, майку, тенниску, спортивные брюки и кроссовки и оделся.

У входной двери он посмотрел наружу в глазок. И увидел лестничную площадку и три двери других квартир. В гостиной он провел пальцем по корешкам немногочисленных книг на стеллажах, погладил фарфоровую вазу, а потом нажал на кнопку радиоприемника. Музыка показалась ему слишком громкой, а слова — непонятными:

Он снова нажал на кнопку. Тишина. Он уселся на диван, взял пульт дистанционного управления и включил телевизор. Потом несколько раз переключил канал, усилил яркость до предела, максимально увеличил громкость, а затем уменьшил ее до минимума. Дело оказалось нетрудным. На диване лежала открытая книга. Он взял ее в полной уверенности, что не сможет понять ни слова, но, к своему удивлению, обнаружил, что стоило ему взглянуть на страницу, и текст стал ему ясен без особого труда: «Я переехал. Раньше я жил в гостинице „Дуке“ в одном квартале от площади Вашингтона. Многие поколения моих предков жили там, и когда я говорю о поколениях, то имею в виду как минимум двести или триста поколений»[61]. Он закрыл книгу и как раз в тот момент, когда клал ее на место, вспомнил, что книга лежала открытой, а не закрытой. Бедняга схватил томик и начал искать страницу, на которой он был открыт раньше, и в это время услышал, как кто-то открывает замок входной двери. Вошли мужчина и женщина, которые совершенно очевидно были взрослыми существами. Мужчина сказал: «Привет», а женщина подошла к нему, поцеловала в щеку, осмотрела с ног до головы и спросила: «Как это ты умудрился надеть штаны наизнанку?» Он взглянул на свои спортивные брюки. Откуда ему было знать, где у них лицо, а где изнанка? Бедняга пожал плечами. «Ты уроки сделал?» — спросил мужчина. Уроки — какой ужас! Он представил себе (словно это было воспоминание) прошлую жизнь, в которой не было ни уроков, ни брюк наизнанку. «Поторапливайся!» Это опять заговорила женщина. Он нехотя поднялся с дивана, но прежде чем пойти готовить уроки, зашел на кухню, открыл холодильник, вынул оттуда банку диетической пепси-колы и при попытке открыть ее (пальцы пока его плохо слушались) пролил половину напитка на пол. Не дожидаясь нахлобучки, он пошел в кладовку и, вынимая швабру из зажима на стене, увидел трех тараканов, которые сначала замерли, прижавшись к стенке, а потом попытались скрыться. Испытывая легкое омерзение, он наступил на них правой ногой и надавливал до тех пор, пока не почувствовал, как затрещали их тельца.

Голод и жажда справедливости

То обстоятельство, что Робину Гуду довелось родиться в лоне аристократической семьи, не мешает ему глубоко ненавидеть социальную несправедливость. С самого детства он возмущался, видя, как богатые купаются в роскоши, в то время как бедные страдают от нищеты. Сей контраст, к которому с полным безразличием относятся все его родственники, вызывает у Робина Гуда протест.

Он уверен в том, что власть всегда становится на сторону имущих, но не умеет сидеть сложа руки и бесстрастно наблюдать за картиной деградации общества, а потому в один прекрасный день решает навести в этом деле порядок и выбирает самую богатую из всех богатых семей графства. Ему нет никакой нужды выяснять их распорядок дня, чтобы привести свой план в действие. Он прекрасно знает, чем они обычно занимаются, куда и когда ездят и в какое время их можно застать врасплох, а потому сразу намечает день операции. Правда, ему надо будет одеться соответственно обстоятельствам. Нельзя же надеть свой обычный костюм — его немедленно все узнают. Из сундука на чердаке Робин достает черную шелковую маску и охотничью шляпу с серым узким пером, которую ему привез из Тироля его дядюшка Ричард. Он берет лук, колчан со стрелами и садится на своего лучшего коня.

Робин Гуд видит издали освещенные окна замка, слышит музыку, которая льется из окон. Как он и предполагал, праздник в полном разгаре. Чудесно. Таким образом, он застанет врасплох всех сразу, и добыча будет большой, потому что ему удастся ограбить не только хозяев, но и гостей. Всадник вихрем врывается в дом, не заботясь о том, что конские подковы пачкают бархатные малиновые ковры. Там собрались все сливки общества: не только амфитрионы (самые богатые из всех богачей, владельцы замка — главная цель его набега), но и их друзья — маркизы, графы, герцоги. Они, возможно, не так богаты, как хозяева замка, но в любом случае их состояния огромны по сравнению с достатком среднестатистического жителя страны.

Урожай превосходит его ожидания. Робин Гуд отбирает у них диадемы (серебряные, золотые и с инкрустациями из драгоценных камней), кольца (среди нет ни одного простенького — все широкие, словно звенья цепей), серьги (среди них попадаются тяжелые и длинные — до самых плеч), браслеты (в том числе один платиновый), заколки для волос (самого разного качества). Он укладывает в мешок все деньги, которые гости имели при себе, и заставляет хозяев замка (самых богатых из всех богачей графства) открыть сейф и отдать ему все его содержимое. В тот же мешок Робин Гуд складывает канделябры и серебряный сервиз. В синюю бархатную сумку он кладет самую разную снедь, которую обнаруживает в кладовке (сколько же существует всяких яств, которые бедняки никогда в жизни не пробовали!). Потом он пускает коня в галоп и исчезает в ночи, не узнанный никем из присутствующих. Самые богатые из богачей и их друзья-аристократы, возбужденные происшествием (которое нарушило однообразие их жизни), решают, что на следующий день пошлют пажей к своим друзьям, которых в ту ночь не было с ними на празднике. Надо рассказать им новость: какой-то незнакомец в маске ограбил их и увез все драгоценности и деньги. И чтобы не упустить ни одной подробности, они пригласят их в замок и устроят там оргию.

Робин Гуд скачет через лес с запада на восток; ему ясна его цель. На протяжении нескольких недель он выбирал среди всех обитателей Шервуда самую бедную семью. Они живут в жалкой лачуге рядом с огромной свалкой. Несчастные бедняки издали замечают всадника и прячутся. Каждый раз, когда кто-нибудь приближался к их жилищу, он хотел отнять у них что-то из их жалкого имущества. Иногда сюда наведывались воры в масках и майках в черную и белую полоску, иногда это были сборщики налогов в клетчатых пиджаках и галстуках, а порой заглядывали какие-то господа в поисках свежего мясца для своих вечеринок. Робин Гуд стучит в дверь и просит, чтобы ему открыли: он пришел к ним с миром. Бедняки не откликаются. Робин Гуд настаивает: «Откройте, я принес вам то, что отнял у богатеев!» Хозяева лачуги не верят. Ему приходится выбить дверь. Бедняки сбились в кучу в углу единственной комнаты (которая служит им одновременно прихожей, столовой, кухней и спальней) и, дрожа, просят пощады. Робин Гуд объясняет, что им нечего его бояться, и повторяет, что пришел отдать им все, что отнял у богатеев. Именно такова его цель: красть у богатых, чтобы отдавать бедным. Ему приходится повторить свои слова несколько раз, потому что сначала несчастные его не понимают. Они переглядываются между собой и рассматривают его с недоверием. Робин Гуд втолковывает им все еще раз. Он гордится своим особым пониманием справедливости. Некоторые называют это «вершить правосудие по своему усмотрению». Однако имейте в виду, что он поступает так не ради собственной выгоды, а во благо других людей. Робин крадет у богатых (что совершенно очевидно является преступлением, ибо наличие у человека большого состояния отнюдь не дает другим права покушаться на незыблемые — по крайней мере, в условиях рыночной экономики — права частной собственности), но не оставляет себе награбленного, как сделал бы обычный воришка, а отдает все неимущим, не оставляя себе ни гроша. Он ворует, чтобы отдать все беднякам, и сей благородный поступок — в этом он ничуть не сомневается — в глазах Господа искупает его вину за содеянное преступление. Цель оправдывает средства? По мнению Робина, это безусловно так. Ради этого он борется против шерифа, властей и землевладельцев, как светских, так и церковных. Именно поэтому он старается обращаться изысканно вежливо с женщинами, бедняками и простолюдинами.

Однако средства, полученные при первой вылазке, быстро улетучиваются. Такая большая и бедная семья, как та, которую выбрал Робин Гуд, голодавшая на протяжении веков, растрачивает с огромной скоростью все припасы, крупные купюры и мелочь, спускает за бесценок на черном рынке канделябры, серьги и серебряную посуду. Бедняки остаются бедняками, а богачи очень скоро покупают себе новые канделябры, новые серебряные сервизы, новые серьги и новые кольца. Возможно, бедные немного утолили свой голод, а богатые потеряли на этом немного денег, но их по-прежнему разделяет пропасть.

Робин Гуд снова достает черную шелковую маску и шляпу с пером. Он вскакивает на своего коня, мчится по извилистым тропинкам, которые образуют лабиринт в лесной чаще, и подъезжает снова к замку самых богатых богачей, где на этот раз в разгаре бал дебютанток. Богачи удивлены: «Неужели опять?». Они уже не находят ситуацию такой пикантной, как в первый раз. Один из гостей даже жалуется: «Что же, теперь это стало доброй традицией?». Робин Гуд забирает у них серьги (с изумрудами и жемчугом), диадемы (среди них попадается одна греческая — из Эмпуриеса[62], которая передавалась от матери к дочери на протяжении нескольких веков), кольца (золотые, с рубинами, с лазуритом), браслеты, пряжки (одну из них — из слоновой кости — Робин Гуд находит необыкновенно изящной) и жемчужное ожерелье. Одна из женщин жалуется на то, что серьги, которые разбойник собирается с нее снять, она купила взамен тех, которые он у нее забрал в прошлый раз. Потеря ей будет особенно досадна, потому что она с большим трудом нашла точно такие же. Бедняжка пытается убедить его, что причины, по которым она просит снисхождения, являются уважительными: если он снова отнимет у нее эти серьги, то ей больше не найти таких же, потому что в прошлый раз она купила в магазине последнюю пару. Но Робин Гуд и не думает ее слушать, он безжалостно срывает с женщины серьги и кидает их в мешок со всем остальным добром. На сей раз не хватает нескольких канделябров. Робин Гуд удивлен и спрашивает, как могло такое случиться. «Мы просто еще не успели их купить», — извиняется хозяин дома. Чтобы восполнить потерю, Робин Гуд забирает у них постельное белье, картину Пуссена «Вакханалия», которая висела на стене в гостиной, и комод в стиле Ричарда II. Наполнив мешок доверху, Робин Гуд пересекает лес, двигаясь все время на восток, и подъезжает к дому бедняков, которые встречают его со слезами на глазах и с распростертыми объятиями. «Наконец-то, — говорит ему отец семейства, — а то мы уж совсем готовы были по миру пойти».

В следующий раз Робин Гуд обнаруживает, что богачи уже не встречают его так благосклонно, как раньше. Пока он запихивает в мешок деньги (только одна неосторожная женщина осмелилась прийти в гости с драгоценностями: на ней серебряная заколка с двумя рубинами), ковры (три персидских и один из Туркменистана), трюмо и две кровати, раздаются недовольные голоса. Один герцог даже пытается оказать ему сопротивление, но Робин Гуд пинком выводит его из строя. Остальные визжат от ужаса. Всадник пришпоривает коня и исчезает в лесной чаще. Бедняки встречают его с большой радостью, однако, когда они видят, что он им привез, находится один, который потихоньку ворчит, что добыча на этот раз не такая большая, как раньше.

Наряду с жаждой справедливости другой добродетелью Робина Гуда является постоянство. Он методично повторяет свои набеги и постепенно вывозит из замка всю посуду, подушки, диваны, столы и кресла. За ними следуют книги, этажерки, подставка для зонтов и рыцарские доспехи (полный набор: бацинет, забрало, подшлемник, подбородник, горжет, наплечники, панцирь, налокотники, латная юбка, латные перчатки, кольчуга, кольчатые чулки, наколенники, наголенники, башмаки, круглый щит и меч). Потом он снимает со стены прямоугольный герб: на нем щит — четырехугольный с заострением внизу французского типа; в лазоревом поле золотое дерево с опирающимися на него двумя вздыбленными львами, по краю золотая кайма с семью червлеными крестами, четыре из них расположены попарно, а последние три отдельно; навершием является шлем с опущенным забралом, стоящий прямо, с иссеченным лазурным и серебряным наметом, и из этого шлема поднимается червленый вымпел. Робин Гуд уносит оставшиеся кровати, диван и плиту. Потом он демонтирует шкафы, собирает по всему замку письменные столы, буфеты, столики-консоли, двухъярусные кровати, витрины, корзинки для мусора, торшеры, пуфы, детские игрушки, рукомойники, вешалки для полотенец, тазы, ванны, биде, напольные весы, аптечки, занавески для душа, карнизы для занавесок для душа, факелы, лучины, табуреты, шторы, бутылки (с виски, коньяком и вином), камины.

Однажды, много времени спустя, наступает день, когда богачи, одетые в жалкие отрепья, становятся на колени перед Робином Гудом и обращаются к нему с мольбой в голосах:

— Господин Робин Гуд, мы не сомневаемся в вашей доброте, благородстве вашего духа и вашей легендарной щедрости. Мы знаем, что ваши поступки продиктованы желанием добра, что вы хотели восстановить справедливость и компенсировать социальное неравенство, которое увековечивается наследственным правом. Однако взгляните: ситуация теперь в корне изменилась — у нас остались только эти голые стены. Мы вынуждены спать на земле, потому что вы унесли даже наши кровати. У нас нет ни простыней, чтобы укрыться от холода, ни кастрюлек, чтобы согреть воду и обмануть таким образом голод. Господин Робин Гуд, что еще вы хотите у нас отобрать? Взять вам больше нечего: у нас остались только эти стены, потому что вы унесли даже черепицу с крыши.

Робин Гуд открывает рот от удивления. Ему достаточно одного взгляда на здание, которое сравнительно недавно было великолепным замком, дабы понять, что они говорят правду. Со стен исчезли гобелены, комнаты пусты, и бывшие богачи спят по углам, укрываясь от дождя, который проникает через щели между балками, на которых раньше крепилась черепичная кровля. Прежние богачи теперь, собственно говоря, таковыми не являются. Совершенно очевидно, что они сейчас куда беднее бывших бедняков, которые ныне страшно разбогатели. С одной стороны, это произошло благодаря дорогим подаркам, которые дарил им Робин Гуд, а с другой — благодаря успешной политике инвестиций, приумножившей их состояние. Но Робин Гуд, щедрый, настойчивый и упорный, продолжал все это время грабить богатых, которые давно уже превратились в совершеннейших бедняков, и отдавать свою добычу беднякам, уже давно превратившимся в явных богатеев. Его неумеренная щедрость изменила положение вещей до такой степени, что теперь (у него только сейчас открылись глаза) богачи живут в нищете, а бедняки купаются в роскоши и сорят деньгами. На месте их старой лачуги теперь стоят коттеджи с бассейнами, саунами и последними достижениями домотики. Вот уже много лет в замке не проходит ни одного праздника, и, напротив, в коттеджном поселке бывших бедняков почти каждую неделю устраивают если и не оргии, то вечеринки с барбекю. Как же он раньше ничего не замечал? Робин Гуд смотрит новыми глазами на богачей, которых до последнего времени считал эксплуататорами, и одновременно представляет себе все экономические махинации, проводимые теми, кого он еще несколько секунд тому назад считал бедняками. Его охватывает гнев. С самого раннего детства он испытывал негодование, взирая на то, как богатые купаются в изобилии, в то время как бедняки страдают от нищеты. Он поправляет черную шелковую маску, надвигает на брови охотничью шляпу с серым узким пером, которую ему привез из Тироля его дядюшка Ричард. Потом Робин Гуд натягивает узду своего коня, поворачивает его к востоку и поводом изо всех сил хлещет животное по хребту.

3

Самый обычный день

Вот уже целый час неисправимый лгун сидит на балконе и греется на солнышке. Это необычайно приятное ощущение после холодной зимы, но через некоторое время от избытка солнца у него начинает кружиться голова; он прикрывает глаза ладонью, поднимается со складного стула, заходит в комнату, надевает рубашку и пиджак и выходит на улицу. Пересекая пустырь, лгун замечает машину, которую кто-то бросил года два тому назад возле футбольного поля; с нее уже давно сняли и колеса и двери. Почему никто до сих пор не увез ее отсюда и не сдал в металлолом? Сорока пролетает прямо над стеной кладбища. Он поворачивает налево и идет по длинной улице, которая круто поднимается вверх.

Пройдя примерно половину улицы, лгун оказывается перед баром, проходит мимо его дверей, но потом останавливается. На минуту его одолевают сомнения, стоит ли заходить туда, но наконец он решается: толкает дверь и произносит «здрасте», не предназначенное никому персонально. Оно годится как для хозяина бара, так и для игроков в домино, расположившихся за одним из столов. Наш герой опирается на стойку и заказывает пиво. Официант наливает ему кружку и задает неизбежный вопрос: как дела? Лгун отвечает, что прекрасно, и прихлебывает пиво из кружки. Его усы становятся белыми. Из радиоприемника, который не совсем хорошо настроен, слышатся вибрирующие звуки какой-то мелодии, расцвеченной оттенками, которые обычно используются для выражения скорби. Некоторое время он наблюдает за партией домино. Один из играющих предлагает ему присоединиться со следующего кона, лгун делает отрицательный жест. Он отворачивается, отпивает еще немного пива и рассматривает овощной салат на витрине. Золотисто-коричневый цвет майонеза отбивает у него всякую охоту заказать себе порцию. Хозяин бара, заметивший его взгляд, спрашивает, не положить ли ему немного. Лгун отказывается, говоря, что если он перехватит чего-нибудь перед ужином, то у него пропадет аппетит и жена его будет ругать. Хозяин бара улыбается — он уже привык к этой шутке: у лгуна нет жены, он живет один, но всегда отговаривается, ссылаясь на воображаемую супругу. Это его обычный прием, например когда ему уже хочется уйти, а остальные уговаривают его выпить еще рюмочку, или когда приятели приглашают его в воскресенье поиграть в футбол, а ему неохота. Иногда он дополняет картину детьми: дочке от трех до семи лет, в зависимости от настроения, а мальчика раньше не было, а теперь он вдруг оказался старше своей сестры. Хозяин бара моет стакан под струей воды и уже готов дополнить, как делает это всегда, шутку лгуна о предполагаемой жене своим ехидным замечанием: какая еще жена, если ты один как перст. Однако не успевает он и рта раскрыть, как лгун задает вопрос, обращаясь исключительно к нему, но очень громким голосом, чтобы его слышали остальные посетители: не видел ли он цирк, который расположился на пустыре. Хозяин бара вытирает стакан. Никто не отвечает лгуну. Тот поворачивается к игрокам и настаивает: там уже поставили шатер, и рядом стоят два больших грузовика и огромный прицеп, похожий на клетку. Один из доминошников поднимает бровь, смотрит на него и говорит: ну да, конечно, конечно. Лгун изображает негодование: что тот хочет сказать своим «ну да, конечно»? Что это неправда? Лгун клянется, что на пустыре уже натягивают шатер. Он своими глазами видел на земле буквы, украшенные лампочками, которые вскоре засветятся над шатром: РУССКИЙ ЦИРК. По его словам, шатер уже почти совсем готов. Там стоят четыре грузовика. Нет-нет, не четыре, а пять. И шесть клеток: со львами и тиграми. А еще — три слона, размером с хороший дом. Доминошники, закончившие партию, смотрят на него в изумлении: неужели он действительно опять пытается заставить их поверить в очередную байку? Разве они могут, даже при самом большом желании, поверить этому человеку, который всегда врет, даже в тех случаях, когда это не приносит ему никакой выгоды? Ни на малую долю секунды недоверие не может смениться сомнением, но, как это случается всегда, лгун говорит с таким воодушевлением, распаляется до такой степени, что, как это тоже случается всегда, его слушатели начинают если и не верить ему, то, во всяком случае, поддаваться на его удочку. Их восхищает тот восторг, с которым он ведет рассказ, постепенно нагромождая одну ложь на другую: например, очень скоро на пустыре оказывается двенадцать слонов, а не три, шатер из обычного превращается в тройной, а грузовики, становясь один за другим в плотные ряды, мало-помалу занимают площадь, равную футбольному полю. Прислушиваясь к его словам, один из доминошников (которые закончили партию и уже не начинают новую) чувствует, как загораются у него глаза. Вот уже больше тридцати лет, как ни один цирк не приближается к их городку, и совершенно очевидно, что, принимая в расчет ситуацию последнего времени, никогда больше никакая труппа не раскинет свой шатер на пустыре. Никто из посетителей бара об этом не жалеет (и лгун тоже, хотя, задай ему кто-нибудь подобный вопрос, он бы стал утверждать обратное). Если бы когда-нибудь цирк и появился в городке, никто бы им особенно не заинтересовался: цирк — это развлечение прежних времен, но и в прежние времена он их вовсе не интересовал. Однако недостаток интереса к цирку не мешает им завороженно слушать, как он натягивает шатры, как громоздит одни купола над другими, которые уже возвел раньше. И вот уже лгун заставляет барабаны рассыпать оглушительную дробь, умножает ряды гимнастов на трапециях с убежденностью, достойной восхищения; при этом он совершенно не рассчитывает, что кто-либо из слушателей поверит ему, и даже не может предположить, что и сам в конце концов поверит своим россказням, которые повторяет с таким упорством. Только один из доминошников (туговатый на ухо) спрашивает неоправданно громким голосом, не хочет ли кто-нибудь сыграть еще одну партию. Однако никто ему не отвечает: кто-то уже предлагает немедленно пойти на пустырь. Остальным приглашения не требуется. Они подбадривают друг друга, надевают пальто и шарфы, и вот уже все выходят на улицу, окружив плотным кольцом лгуна, который рассказывает им о пирамиде из тридцати шести эквилибристов, стоящей на восьми моноциклах, и коне-жонглере. Последним выходит хозяин бара, который надевает куртку и выдворяет туговатого на ухо клиента. Потом он закрывает дверь на ключ, бежит вдогонку за уходящими и присоединяется к группе мужчин, которые спускаются вниз по улице.

Жизнь так коротка

Мужчина подбегает к третьему лифту, двери которого уже начали закрываться. Ему удается просунуть правую ногу в оставшуюся узкую щель и таким образом заставить обе створки автоматической двери немедленно открыться. Он входит в лифт и приветствует («Доброе утро!») женщину, которая находится внутри. Она необыкновенно хороша собой: волосы шелковым водопадом спадают на плечи, а губы отливают теплым каштановым оттенком. Мужчина (смущенный, потому что ему почудилась в ее глазах искорка упрека за его маневр: из-за него двери лифта снова открылись, и ее вознесение вверх было отложено) прижимается к одной из стенок кабины, смотрит на щиток и видит, что кнопка девятого этажа светится. Он делает шаг вперед, нажимает на кнопку двенадцатого этажа, которая сразу загорается, и снова занимает свою позицию у стены. Двери не спешат закрыться; он старается не рассматривать женщину слишком беспардонно. Однако, не в силах оторвать от нее взгляда, он разглядывает ее исподтишка. Глаза, подбородок, ноги… Двери закрываются, и лифт начинает подъем. На табло зажигаются номера этажей: 1, 2… Звучит невыразительное музыкальное сопровождение. Мужчина смотрит на часы на своем запястье, которые остановились некоторое время тому назад. Он встряхивает их, словно это движение способно вернуть их к жизни, но так можно было иногда оживить механические часы, а не те, которые работают на батарейках. Лифт еле ползет, и эта медлительность дополнительно подтверждает впечатление надежности, которое внушают стены и двери кабины, толстые и прочные. Чистота, царящая здесь, также способствует ощущению безопасности. Грязь в лифте показывает, что за ним плохо следят, и, следовательно, в его надежности можно усомниться. Лифт, в котором они едут, безупречен: он чистый и новый. На табло зажигается цифра 5. Когда загорается шестерка, лифт останавливается, двери открываются, и в кабину заглядывает старичок в очках и маленькой шляпе.

— Вы вниз?

Мужчина отвечает, что нет. Старичок морщит нос и отходит в правую сторону, вытянув вперед указательный палец с явным намерением вызвать второй лифт. Ему невдомек, что он сломался и его ремонтируют в низу здания. Двери снова закрываются. Женщина одно мгновение смотрит в сторону мужчины, и их взгляды встречаются. Он улыбается. Она отводит взгляд. Оба видят, как на указателе зажигается семерка, а потом восьмерка. Как раз между восьмым и девятым этажом (на указателе все горит восьмерка, а девятка еще не появилась) лифт останавливается. Мужчина смотрит попеременно на женщину, на щиток с кнопками и на дверь («Ну вот, приехали!»). Женщина смотрит на него, на щиток с кнопками и на дверь. Она первой проявляет некоторую тревогу («И что нам теперь делать?»), а мужчина первым старается сделать вид, что ничего особенного не происходит («Самое главное — не волноваться»). Его спутница нажимает на кнопку девятого этажа, потом — двенадцатого, потом — первого, но ни одна из них не действует, поэтому она спрашивает мужчину, не нажать ли ей на кнопку экстренного вызова, на которой нарисован колокол. Он выражает свое согласие. Итак, они нажимают на кнопку вызова, и раздается чистый переливистый звон, словно прямо из-за стенки кабины. Где, кстати, должен раздаваться этот сигнал? В холле нижнего этажа? В будке консьержа? А может быть, сигнал слышен сразу в нескольких местах? Время от времени они перестают нажимать на кнопку и прислушиваются, не раздастся ли какой-нибудь шум. Наверное, их уже услышали и операция по спасению уже началась или, по крайней мере, кто-нибудь сейчас поднимется по лестнице до того места, где они застряли, и попытается успокоить их криками снаружи. Однако до них доносится только музыкальное сопровождение: песни звучат одна за другой, словно все идет как положено.

Через несколько минут женщина представляется («Поскольку, очевидно, нам придется провести здесь вместе некоторое время…»), мужчина тоже называет свое имя и, пытаясь скрасить ситуацию шуткой, спрашивает ее, не страдает ли она случайно клаустрофобией. Его спутница улыбается. Нет, она клаустрофобией не страдает. Он тоже («Можно считать, что нам повезло. Если бы один из нас боялся замкнутых пространств, это было бы ужасно для обоих»). Женщина продолжает улыбаться, и ее улыбка кажется ему обнадеживающей. Совершенно ясно, что за время, которое они провели взаперти в лифте, застрявшем между двумя этажами, им обоим уже успели припомниться — хотя бы на самый короткий миг — все так называемые народные предания, связанные с подобной ситуацией (два человека в лифте, застрявшем между двумя этажами), параллельно с анекдотами о мужчине и женщине, оказавшихся вдали от всего мира на необитаемом острове, где, кроме них, абсолютно никого нет и где им предстоит провести неизвестно сколько времени. Мужчина отдает себе отчет в том, что испытывает влечение к своей спутнице; интересно, кажется ли он ей привлекательным?

[61] Отрывок из рассказа американской писательницы Патриции Хайсмит «Записки достойного таракана».

[62] Греческое и римское поселение на севере Каталонии.