Самый обычный день. 86 рассказов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда я доплыл до острова, мне казалось, что смерть моя не за горами: невозможно вынести лучи багрового солнца и долгие-долгие дни одиночества. Повсюду была вода: вода на севере, на юге, на западе и на востоке, куда бы ни упал взгляд, он различал только воду — серую или голубую, зеленую или черную; а слух различал только холодный шорох волн, пропитывающих влагой белизну песка. Я добрался до земли вплавь, без сил растянулся на берегу, а когда обернулся, то еще успел увидеть, как задняя часть судна (ее еще называют кормой) окончательно скрылась под водой. Два огромных пузыря воздуха поднялись из морских глубин, и корабль исчез навсегда. А я, сидя в полном одиночестве, спрашивал себя, не появится ли рядом еще какой-нибудь человек, спасшийся после кораблекрушения, но вскоре мне стало ясно, что никто больше не смог выжить, я один сумел добраться до острова, на котором не было ни одной живой души. Итак, все умерли; смерть, владычица тьмы, уже склонилась над моей головой и моим изъязвленным телом; я впал в отчаяние и был совершенно убежден в том, что этот крошечный остров дарит мне не спасение, а лишь отсрочку моей окончательной гибели, что он станет моим будущим склепом, могильной плитой, которая навалится на меня через день или два, когда мое тело откажется служить мне. Я питал так мало надежд на будущее, что не ожидал найти здесь пропитание, а оказалось, что на острове видимо-невидимо всяких фруктов и растений и странных животных (например, кроликов с головой утки и спирально закрученным цепким языком). На второе утро (потому что я проспал подряд весь день и еще одну ночь) я открыл глаза, чувствуя на плечах удары раскаленного хлыста — это было солнце, сжигавшее мою кожу. Очень скоро я понял, что мне не остается ничего другого, как выжить. А это означало научиться принимать как должное свое одиночество, и горячий ветер, и время, вечно растекающееся над морем перед моими покрасневшими глазами. Я прошелся по пляжу, окунулся в море, утишая боль от ожогов на спине, и проплыл несколько метров, а потом снова вышел на берег. И на этом месте обнаружил труп, старый и печальный труп, вцепившийся в грязный кусок мачты, теперь столь же бесполезный, как и он сам — лежащий на берегу безымянный утопленник. Носком башмака я перевернул его на спину, и это оказался один из моряков с нашего корабля: глаза словно слизняки, распухшее и темное лицо ребенка. Смотреть тошно. Вероятно, появятся и другие, подумал я, но пока больше трупов я не видел. Все остальные на дне морском — эта мысль пришла мне в голову, пока я ногой спихивал труп в воду в надежде, что волны унесут его в море (тщетная надежда, потому что труп вернулся снова, а потом еще раз, и еще, и еще). Иногда он исчезал, но когда я начинал думать, что не увижу его больше никогда в жизни, на следующий же день мертвец появлялся на песке, иногда в десяти метрах от своего прежнего места, а иногда даже на другой стороне острова. Он не оставлял меня в покое, этот безумный, грязный, старый, печальный и нелепый труп: сколько бы я ни направлял его в открытое море, он все равно возвращался, пока в один прекрасный день не исчез навсегда, словно его наконец съели рыбы. После его исчезновения я вдруг осознал всю степень своего одиночества, и тут мои мысли обратились к Робинзону Крузо (совершенно очевидно, правда?), и мне пришло в голову найти себе Пятницу, однако в этом проклятом месте не было ни одной живой души. Я стал исследовать свой остров, который, несмотря на небольшие размеры, отличался весьма сложным рельефом: холмы и бухты с прозрачной и розоватой водой, белые пляжи и лилипутские утесы. Мне попалась на глаза прохладная пещера, и я незамедлительно обосновался там, несмотря на то, что во время дождя она наполнялась водой пополам с грязью. В мой рацион входили фрукты с деревьев и невиданные рыбы, а иногда я дополнял его пушистым кроликом из семейства утиных, которых убивал большими камнями. Мне удалось организовать свою жизнь довольно сносно: я много спал, плавал, но более всего — размышлял (страшно подумать, сколько времени остается у человека на размышления в подобных обстоятельствах, когда все происходящее кажется кадрами фильма, который ты смотришь на экране сельского кинотеатра, с той лишь разницей, что потом никто не зажигает свет и нельзя выйти на улицу — фильм длился день и ночь, ибо был моим собственным каждодневным существованием). Казалось, все, что окружало меня, было не чем иным, как декорацией, и в один прекрасный день я смогу встать со своего кресла, хлопнуть в ладоши и сказать: эй, все это замечательно, но не кажется ли вам, что уже хватит? И тогда все опять встанет на свои места. Иными словами, моя жизнь снова станет стандартной жизнью в далеком стандартном городе. Но я так никогда и не отважился хлопнуть в ладоши, боясь, что меня постигнет самое жестокое из всех разочарований. На всем острове я не нашел ни единого следа человеческого присутствия. Ничего. Поскольку настоящее скорее раздражало меня, я обращался мыслями к прошлому: детские годы, учеба в школе, одноклассники, служба в армии, толпы людей на улицах, когда я шел в кино и ел ванильное мороженое, и пил лимонад, литры лимонада, и голландское пиво, и яичница из двух яиц, и хлеб, натертый спелым помидором, и салат, и салями, и кьянти, и антрекот, и мерлан по-баскски, и горячий шоколад с взбитыми сливками на улице Петричол, и оршад, и кока-кола; а потом я вспоминал, как смотрел телевизор и как засыпал под передачи Радио Жувентут на рассвете, вдоволь наговорившись с первыми попавшимися собеседниками в шумных барах. Когда я дрочу, то вспоминаю всех безымянных девушек, с которыми когда-то переспал. Как далек этот мир, и меня оторопь берет, когда мое семя растекается по белому песку пляжа. Окружающая природа — однообразная и концентрическая, безразличная и бесполая — равнодушно взирает на мои мучения. Однажды я увидел самолет, который пересекал небосвод от одного конца горизонта до другого. Это длилось всего несколько секунд, а потом он исчез. На следующий день я вернулся на то же самое место и смотрел в небо до самого вечера, пока меня не стало тошнить от пресной и монотонной голубизны, которая на моих глазах сначала посинела, а потом стала черной и звездной. Никогда больше я не видел никаких самолетов, кроме того безумного чартера, сбившегося с пути.

В тот день, когда случилось то, о чем я мечтал столько времени, мое утро ничем не отличалось от тысяч других утр моего дикого существования. Я проснулся, искупался в хрустальных водах бухты и собирался съесть на завтрак несколько фруктов. И вдруг меня поразила необычная картина: перед моими широко раскрытыми от удивления глазами вдали возник огромный, белый и бесшумный корабль. Это был мираж, который не исчезал, сколько я ни тер глаза кулаками. Я побежал к воде, прыгая от радости, а от корабля медленно отделилась шлюпка: сидевшие в ней четыре или пять человек махали мне руками. Слезы радости лились у меня из глаз: я смогу вернуться к ванильному мороженому, к голландскому пиву, к горячему шоколаду с взбитыми сливками на улице Петричол, я опять смогу засыпать под программы Радио Жувентут. Как только шлюпка причалила к берегу, после само собой разумеющихся объятий и попыток вести разговор на смеси разнообразных языков, мне дали какие-то таблетки от всех известных в мире болезней, а врач осмотрел меня с головы до ног и заключил, что я совершенно здоров. Все, однако, смотрели на меня с изумлением. Мне пришло в голову, что я кажусь им таким тощим, таким бородатым… Между тем пассажиры сходили на берег (их было много — десятки людей, мужчин и женщин) и осматривали окрестности. А я спрашивал себя, зачем это столько народу высаживается на остров и почему мы, черт возьми, не садимся в шлюпку, которая доставит нас на борт корабля, и мы поедем домой (домом для меня было любое место, где я смог бы принять душ среди блестящего кафеля и вытереться полотенцем, и съесть какое-нибудь блюдо немецкой кухни, и увидеть людей, и снова пойти в кино, и напиться допьяна). К берегу приставали все новые шлюпки, груженные тюками и ящиками. Я подошел к человеку, который показался мне самым главным в их компании, и спросил его, когда мы отсюда уедем. Мы не уедем отсюда, сказал он. Мы решили скрыться от бешеных ритмов современного мира и основать свою колонию в уединенном месте, вдали от алчности и зависти, от забот и страхов. Мы создадим мир, в котором все мы будем братьями и сестрами (с этими словами он развел руки в стороны, улыбнулся, устремил долгий взгляд в небеса, а затем продолжил свою речь), мы приехали сюда, чтобы построить наше сообщество. И пока он говорил об этом, его товарищи уже начали разбирать корабль и строить из досок его обшивки стены и потолки своих хижин.

Девушка на «ситроене»

Две ваши фигуры, наложившиеся друг на друга по одну и другую сторону стекла, были столь различны (первая — он, горбатый старик, расплачивается мелкой монетой за стакан красного вина, а вторая — ты, отливающая золотом девушка в темных очках, паркуешь оранжевый «ситроен-мехари»), что я даже не мог себе представить, что ты можешь зайти в этот сверкающий пластиком бар, где я допивал свой первый тоник за эту новорожденную ночь. Когда ты села на табурет, прямо рядом со мной, в моей голове мелькнула смутная мысль о том, что в этом мире иногда все идет как надо.

Ты заказала белый «мартини», развязала тесемки сумочки и вытащила пачку сигарет «Данхилл». Потом ты зажгла одну сигарету и стала пускать кольца белого дыма, которые таяли в прохладном воздухе, взлетая к потолку, затянутому темной тканью. Было бы нелепо сейчас пытаться вспомнить, как завязался наш разговор; я и сам не знаю: может быть, кто-то из нас двоих — ты или я — попросил закурить, а может, отпустил какое-нибудь замечание и получил в ответ открытую улыбку, или один заглянул в глаза другому и увидел глубокую и теплую бездну.

Мы выпили несчетное число «мартини» и джин-тоников: на стойке перед нами выстроились в шахматном порядке бесчисленные прозрачные бутылочки. Легкие сигареты у нас кончились, и пришлось купить пачку «Дукадос», потому что никаких других в этом безымянном баре, наполненном металлической тишиной, не было.

Снаружи небо уже расплывалось над нами чернильным пятном, и перед нашими глазами склонялась ночь, испещренная разноцветными огоньками, в сопровождении сухих звуков и неясных запахов. Мы сели в «ситроен», и ты сообщила, что украла автомобиль, чему я позволил себе не поверить. Мысленно я оценил вас: ты — девушка из хорошей семьи, а машина — подарок папаши на день рождения. Куда поедем? — спросил один из нас, а другой ответил на вопрос неясным жестом, улыбнулся, наклонил голову и глубоко вдохнул, спуская выпитое спиртное в недра желудка.

Мы съели по бутерброду на Рамбле, а потом стали искать убежища в неуютных барах, носивших экзотические названия, где мы пили так называемые полинезийские напитки среди растений родного Средиземноморья. Обнялись мы в каком-то шумном и промозглом погребке среди клубов дыма. Потом выпили кофе в той части Рамблы, где кучковались проститутки, послушали музыку в баре «Чапа» и вдоволь посмеялись над публикой, этими узколобыми снобами, как мы их называли.

Потом мы снова сели в твою машину, и оба довольно долго молчали, словно набрав в рот воды. Через некоторое время один из нас поднял голову, увидел, что другой за ним наблюдает, и улыбнулся. Мы оба улыбнулись. И вот тогда ты упомянула о твоей квартире-студии, завела мотор, включила вторую скорость, снова проехала через весь город, остановила машину на пустынной улице с редкими фонарями и беспокойными деревьями. Мы поднимались на лифте, обнимаясь, желая, чтобы наши языки скорее встретились, пока наконец кабинка не вздрогнула, останавливаясь; мы прервали свой поцелуй и засмеялись.

Я растянулся на подушках, покрытых замысловатыми и яркими рисунками. Ты спросила, что бы мне хотелось выпить, и я попросил водку с апельсиновым соком. Мы поставили музыку на стереоустановке: Винициуса де Мораес, самбы; и они наполнили ночь густо-синей водой, светом, белым песком, на котором ты зажигала во мне желание, кусая мои губы в поисках самых укромных уголков, где прячутся улыбки, распуская веер своих волос на моей груди, а потом, поднимая голову, смеялась всеми своими белыми и блестящими зубами и влажными зелеными, как луга в Ирландии, глазами. Винициус терялся где-то в пространстве за пределами нот «sentindo a terra to da rodar» — звучали влажные звуки, пока я ласкал твои груди через ткань блузки, а ты провожала мои руки вниз, чтобы они расстегнули молнию твоих джинсов; и мы беспорядочно снимали с себя одежду, то целуясь, то легонько покусывая друг друга; твои губы терялись в густой растительности у меня в паху, а потом мы вдруг неожиданно замирали и долго не сводили друг с друга взглядов — две разъяренные тени, пропитанные алкогольными парами.

И в эту самую минуту я увидел твою грудь: расстегнув пуговицы на блузке, я замер в недоумении, потрясенный открывшейся мне картиной. Тебя разобрал смех: ты только сейчас решил удивиться? спросила ты, а я не знал, что мне делать, что сказать, как на все это реагировать. Признайся, не каждый день перед глазами человека возникают две совершенно прозрачные груди, внутри которых произрастает вся тропическая флора — и пальмы, и талипоты, и хамеропсы — листья их колышут ассирийские ветры, египетские трамонтаны, амазонские муссоны, а в их зелени на фоне зреющих гранатов машут крыльями волнистые попугайчики, какаду, ара и голуби сотни тысяч расцветок.

Ты, надеюсь, поймешь, что на какие-то доли секунды меня охватило желание сбежать как можно скорее. И, как мне теперь кажется, я остался из-за твоей задорной улыбки, из-за твоих алых губ, ироничного взгляда и слюны, которая поблескивала на твоих зубах, вызывая у меня безумную жажду. Я почувствовал, что мой член снова встал, и опустился на колени, чтобы согнуть твое тело и вторгнуться в него, войти в твою смуглую плоть. И я ласкал твои груди, эти мягкие и прозрачные груди, и смотрел, как они колыхались и как внутри пели птицы и смеялись растения с каждым движением наших бедер, а хор желтых попугаев заводил свою песню, когда мы целовались, и голуби взлетали над бухтой, где под водой дрожали тонкие нити водорослей. Когда мы кончали, теплый ветер ласкал листья пальм, легко касался темных волн твоих океанов и красных, желтых, белых и оранжевых перьев, которые уже росли у меня на спине, где очень быстро появились крылья, а почти сразу после этого прорезался этот золотой клюв, который позволяет мне сейчас говорить с тобой, и я стал маленьким-маленьким, и мне теперь никогда больше не придется носить очки, рубашку или галстук, выплачивать дурацкие кредиты, покупать билеты в метро в час пик; я буду отныне желто-красно-зеленым попугаем внутри твоей теплой и благодатной груди.

Признание

Я никогда постоянством не отличался, внесем в это дело ясность с самого начала. Не знаю, является эта моя особенность врожденной или благоприобретенной, как принято в таких случаях говорить, в силу жизненных обстоятельств. Даже в детстве я часто переходил из одной школы в другую (впрочем, по здравом размышлении, это ничего не доказывает, потому что, с одной стороны, это могло явиться причиной моего последующего непостоянства, но с другой стороны, все может быть совсем наоборот: в результате непостоянства, впитанного с молоком матери, я часто переходил из одной школы в другую; так что оставим, пожалуй, эти бесплодные рассуждения). Мой отец был точно таким же — я имею в виду, как я; а мать, напротив, была женщиной, отличавшейся постоянством и непреклонностью: всю жизнь она одна несла на себе заботы по дому. Такова женская доля, — говорила она и вдыхала столько воздуху, что казалось, в комнате образовывался вакуум, а ее бюст раздувался так, словно готов был вот-вот лопнуть. Я думаю, сегодня она бы заговорила по-другому, потому что времена переменились, а она всегда была воплощением приспособляемости к окружающему миру. До первого причастия мне страшно нравилось играть в прятки и в шашки, я мог проводить за этими играми целые дни. Потом мне это приелось, и я с ума сходил по пятнашкам и шахматам, хотя они тоже довольно быстро мне наскучили (не знаю, кто сказал, что игра, в которой оба игрока согласны выполнять одинаковые правила, бесполезна и скучна, потому что интерес возникает только тогда, когда игроки не приходят к согласию даже в вопросе норм). Я поступил на механико-математический факультет, но, как этого и следовало ожидать, не закончил даже первый курс, потому что стал играть в рок-группе, напрочь забыв о каких-либо механизмах. С месяц все шло прекрасно, но на второй меня выгнали за постоянные опоздания. К счастью, я нашел работу на пуговичной фабрике и стал работать на условиях почасовой оплаты. Через некоторое время, когда меня должны были перевести в штат, выяснилось, что это невозможно — я еще не отслужил в армии. Мне ничего другого не оставалось, как записаться добровольцем. Если подумать хорошенько, военный дух был мне скорее по душе: я видел кое-какие фильмы, и жизнь военных смотрелась в них совсем недурно. Меня отправили в Сарагосу, как почти всех моих сверстников. Не буду вам рассказывать о моих похождениях новобранца, это слишком пошло. Скажу только, что я познакомился с одной косноязычной девицей, которая давала себя лапать и не слишком меня останавливала. Слава богу, когда до нее дошло, что она беременна, я уже плыл в Голландию с джаз-бандом. Все музыканты вечно были пьяны в стельку, и не имело никакого значения, опаздываешь ты или нет. Надо сказать, что и наша музыка большого значения не имела, никто на нас не обращал особого внимания. Эта история длилась все лето, а потом меня повязали и посадили в кутузку (но вовсе не за фри-джаз, а потому что нашли у меня в сумке пакет разной дряни — целый набор всяких кислот и чуть-чуть героина; я всем этим приторговывал, чтобы получить небольшую добавку к зарплате, следуя вредным советам Лу Рида[23], и вот вам результат). Год спустя меня привезли на границу страны и там отпустили (день был пасмурный, и дул сильный ветер, сгибавший флагштоки и серебривший влажную зелень фламандских лугов). Через какое-то время я вернулся на поезде домой, в основном из-за полного отсутствия денег, к тому же я надеялся, что история с девицей из Арагона уже благополучно забылась. Так оно, спасибо тебе, Господи, и случилось. Благодаря заботам моего дяди из Сабаделя мне удалось получить пособие по безработице. Жизнь виделась мне в розовых тонах: можно ни хрена не делать и получать пособие. Но однажды я познакомился с одним типом из какой-то там социалистической партии. Он меня забросал такими аргументами, что я раскаялся в том, что занимал в жизни столь созерцательную позицию. Когда раскаяние окончательно одолело меня, он предложил мне работу в рекламном агентстве, к которому он сам имел какое-то отношение. Работа оказалась тоскливой: надо было писать тексты для клиентов-невротиков, которые сами не знали, что им было нужно, и как только возникали какие-нибудь проблемы, они отказывались от наших услуг. Кризис, оправдывались они, и я не знаю, о каком именно кризисе они говорили (с тех самых пор, как я родился, кто-нибудь рядом со мной всегда твердит о кризисе). Но однажды утром нас — секретаршу господина директора и меня — застали на месте преступления, когда мы удовлетворяли свои здоровые сексуальные инстинкты. Проступок сам по себе довольно серьезный, вероятно, не имел бы трагических последствий, если бы открытие не сделал сам господин директор (сопровождаемый уважаемыми членами административного совета) и именно в тот момент, когда вся процессия входила в зал заседаний, чтобы провести последнее собрание перед ежегодной ассамблеей. Надо сказать, что мы с секретаршей развлекались (извините мне подобное выражение) прямо на длинном лакированном столе, имевшем форму вытянутого овала, который стоял в зале заседаний, под равнодушными взглядами вереницы бывших генеральных директоров предприятия (к счастью, все они уже отошли в мир иной), которые наблюдали за нами через тусклые стекла своих вычурных золоченых рам. Нас уволили. Когда мы очутились на улице, не зная, что можно предпринять в подобной ситуации, я почувствовал себя обязанным угостить ее завтраком. Она так сильно плакала, что люди вокруг начали смотреть на меня с осуждением, подозревая в каком-нибудь исключительно жестоком детоубийстве. Моя работа… говорила она, всхлипывала и снова принималась плакать. Я воспользовался предлогом и отправился в туалет, а потом смылся оттуда через узкое окошко, как это делал один актер в итало-американском фильме, не помню, цветной он был или черно-белый. Такой печальный финал, сказал я себе, ожидает все чересчур бурные любовные истории. И я говорю «любовные», потому что очень любил эту девушку и смог полюбить другую только через месяц, когда поступил работать в цирк жонглером (это место я получил благодаря моему дяде из Сабаделя, о котором я уже упоминал раньше, — у него была текстильная фабрика, а в свободное от работы время он занимался иглоукалыванием). Ну так вот, я влюбился в укротительницу тигров (в единственную в Европе укротительницу тигров, как значилось на афише). Она была высокой блондинкой с голубыми глазами и говорила с немецким акцентом (на самом деле девица была из Нарбонна и такая ушлая, что пробы некуда ставить). Ее настоящее имя было Луиза, но все называли ее Ульрикой, что звучало гораздо лучше — нордически и дерзко. Я бегал за ней как сумасшедший, посылал ей розы, гвоздики и конфеты, подглядывал в ее освещенное окно, когда она раздевалась перед сном (и иногда мне удавалось разглядеть ее силуэт, мягко покачивающиеся груди, пушок между ног). Наконец однажды вечером (цирк остановился на окраине города Эльче: нас окружал южный пейзаж, серую горную гряду расцветили оранжевые отсветы, а луна казалась серебряной монетой) я решил объясниться ей в любви, переполнявшей все мое существо. Тук-тук-тук — постучался я в дверь ее вагончика, поднявшись по лесенке. Внутри было темно, и никто мне не ответил. Я стал искать ее по всему нашему лагерю. И наконец обнаружил в клетке с тиграми в обнимку с одним из животных. Сидя у двери клетки (за моей спиной без конца слышались вскрики наслаждения, которые издавала она, и оргазмический рев тигра), я решил, что, раз уж так все вышло, работать жонглером мне не судьба. На следующее утро я, обессиленный и взмокший от пота, был уже далеко от цирка и шагал — ноги мои горели огнем — под палящим солнцем с идиотским букетом цветов в руке, от которого я тут же избавился. После этого я работал официантом и диктором на телевидении, ночным портье и индустриальным дизайнером, торговал цветами, был метрдотелем в заштатном ресторане, рыбаком у берегов Исландии и мажордомом. Как я сейчас понимаю, все то, о чем я успел вам рассказать, не имеет ничего общего с дальнейшими событиями моей жизни. Но, возможно, имеет отношение к моему настоящему. Сам не знаю точно. Я не только не отличаюсь постоянством, но к тому же вечно во всем сомневаюсь. Мне просто хотелось рассказать вам, что однажды, когда я был в отпуске в Кадакесе, я умер. Мое воображение всегда рисовало мне смерть в виде тяжелого сна: сознание гаснет, и ты погружаешься в холодную пустоту. И вот незадача: я не заметил совершенно никакой разницы. В голове у меня по-прежнему толкутся разные мысли, и хотя я уже не могу умереть от голода, мне все время так хочется есть, что я не могу сдержаться, и поэтому мне приходится работать и даже, наверное, больше, чем раньше. Совершенно естественно, о процессах гниения говорить не приходится. Тогда, скажите, какая разница между жизнью и смертью? Я пересмотрел всего Бергмана (одну только «Седьмую печать» видел семь раз) и перечитал всего Эсприу. Ни у того, ни у другого я ничего не понял. Я заинтересовался этими книгами и фильмами, потому что там — как говорят — речь идет о смерти. Раньше я очень переживал, а теперь успокоился: на днях я познакомился с человеком, который умер уже два раза. Мы с ним очень подружились, на выходные отправляемся в Ситжес снимать девиц и решили открыть магазин колбас. Правда, мне гораздо больше улыбается магазин сыров на французский манер, хотя я уверен, что и он мне быстро наскучит. А пока, сами видите, я сочиняю рассказы.

«Оливетти», «Мулинекс», «Шаффото» и «Мори»[24]

Сочинение

Как я провел воскресенье. — В воскресенье весь день ярко светило солнце, и я ходил гулять с папой и с мамой. Мама была в бежевом платье и в кофточке цвета слоновой кости, а папа в синем пуловере цвета мундиров английских военных летчиков, в серых брюках и белой рубашке с расстегнутым воротом. А на мне был свитер с высоким воротом, тоже синий, как у папы, но немного посветлее, коричневая куртка и брюки — тоже коричневые, но чуть-чуть светлее, чем куртка, и красные кроссовки. На маме были светлые туфли, а на папе — черные. Утром мы сначала погуляли, а потом пошли завтракать в кондитерскую «Балморал»[27]. Мы пили горячий шоколад со взбитыми сливками и ели сладкий пирог с кремом, а я попросил круассаны. Потом мы пошли смотреть цветы, и их было много-много: и красные, и желтые, и белые, и розовые, и даже синие — папа сказал, что это их покрасили, — и растения с зелеными и с лиловыми листьями, и птицы: большие и маленькие; а потом папа пошел в киоск и купил газету. А еще мы ходили и смотрели на витрины магазинов, и один раз, когда мы долго-долго стояли около витрины, где было много свитеров, папа сказал маме, чтобы она поторапливалась. Потом на одной площади мы сели на зеленую лавочку, на которой сидела какая-то пожилая женщина с седыми волосами и румяными-румяными щеками, прямо как помидоры. Она кормила голубей семенами вики и была очень похожа на мою бабушку, а папа все время читал свою газету — я попросил разрешения посмотреть картинки, и он дал мне половину страниц, только попросил их не мять. Потом, когда мы уже шли домой, мама сказала, что ей надоело, что папа читает не переставая, — это она сказала, потому что папа не отрывал глаз от своей газеты, — и что это невыносимо: он читает газету дома, за завтраком и за обедом, и на улице, когда сидит в баре или когда идет куда-нибудь, и во время наших прогулок. А папа ей ничего не ответил и продолжал читать, и тут мама его обозвала, а потом, по-моему, об этом пожалела и поцеловала меня. А потом, пока мама на кухне готовила рис, папа сказал, чтобы я не обращал на нее внимания. На обед был бульон с рисом, который мне не нравится, и мясо с жареными сладкими перцами. Жареные перцы я очень люблю, а мясо — нет: оно слишком сырое, но мама говорит, что так вкуснее, а мне такое не нравится. Вот в школе — другое дело, там нам дают мясо сильно зажаренное — даже с корочкой. В школе мне никогда не нравится первое. Но зато дома мне наливают немного вина в газировку. В школе этого не делают. Потом, после обеда, пришли дядя и тетя с моим двоюродным братом. Дядя и тетя начали разговаривать с родителями в гостиной и пить кофе, а мы с двоюродным братом пошли в сад играть в солдатиков и в настольный футбол, и в мяч, и в пожарников, и в звездные войны; и тут двоюродный брат стал делать всякие глупости, потому что проигрывал. Я его не переношу, этого двоюродного брата, потому что он проигрывать не умеет, и мне пришлось влепить ему хорошую оплеуху, а он давай реветь на весь сад, и тут пришла мама, и тетя пришла, и дядя; и мама спросила: что случилось? И прежде чем я успел ей ответить, двоюродный брат сказал: он меня стукнул. И мама дала мне пощечину, и я тоже разревелся, и мы все вернулись в гостиную. Мама держала меня за руку крепко-крепко, а папа читал свою газету и курил сигару, которую ему подарил дядя. Тут мама и говорит папе: дети там, в саду, смертным боем друг друга бьют, а ты тут сидишь себе спокойно и в ус не дуешь. Тетя сказала, что ничего страшного не случилось, но мама ей ответила, что он всегда так и что иногда ее терпение лопается. Потом дядя и тетя собрались уходить, и пока мы прощались в прихожей, мой двоюродный брат показал мне язык, а я — ему; а папа включил телевизор, потому что показывали футбол. Мама сказала, чтобы он перевел на второй канал, где шел какой-то фильм, но папа ответил, что он хочет смотреть футбол и фильма ей не будет.

Потом я пошел в сад навестить куклу, которую я там похоронил под деревом; я ее выкопал и погладил по головке, а потом отругал за то, что она с грязными руками садится за стол, а потом снова ее закопал и пошел на кухню, где мама плакала, и я попросил ее не плакать. Потом я сел на диван рядом с папой и немножко посмотрел футбол, но мне стало скучно, и я посмотрел на папу. Мне показалось, что он тоже не смотрел на экран и мысли у него были где-то далеко-далеко. Потом показывали рекламу — это мне больше всего нравится, — а потом второй тайм матча, и я пошел к маме, которая готовила ужин; и потом мы ужинали и смотрели мультфильм и новости, и какое-то старое кино, в котором играет одна красивая актриса со светлыми волосами и с большими сиськами — не знаю, как ее зовут. Но в это время меня отправили спать, потому что было уже поздно, и я поднялся по лестнице в свою комнату и, лежа в кровати, слушал, как папа и мама спорили, но из-за телевизора не мог разобрать, о чем они говорили. Потом они стали друг на друга кричать, и я встал с кровати и хотел подойти поближе к двери, чтобы расслышать их слова, но кругом было темно — только лунный свет лился через окно, которое выходило в сад, — и оттого, что было темно, я споткнулся и быстро опять нырнул в кровать — вдруг они придут в мою комнату посмотреть, что это был за шум, но они не пришли. Я слушал, как они продолжали спорить. Теперь я их слышал гораздо лучше, потому что, наверное, они выключили телевизор; и папа говорил маме, чтобы она оставила его в покое, и называл ее всякими словами, и говорил, что у нее нет никаких интересов. А мама тоже его по-всякому обзывала и говорила то ли, что она уйдет, то ли, чтобы он уходил, и называла имя какой-то женщины и ругала ее; а потом я услышал, как разбилось что-то стеклянное, а потом они уже кричали так громко, что ни одного слова нельзя было разобрать, а после я услышал страшный крик, самый-самый громкий, а потом все стало тихо. И тут я услышал какой-то шорох, как бывает, когда отодвигают диван во время уборки, и стук двери, которая вела в сад. И тогда я снова встал с кровати, услышал шум в саду и посмотрел в окно; ноги у меня озябли, потому что я ходил босиком, а снаружи было темно и ничего не было видно, но мне показалось, что папа копает землю около дерева, и я испугался, что он найдет куклу и накажет меня, и я опять лег в постель и хорошенько накрылся одеялом, даже с головой, съежился в темноте под одеялом и крепко зажмурил глаза. Я услышал, что в саду больше никто не копал и что кто-то поднимается по лестнице. Я притворился, что сплю, и услышал, как открылась дверь моей комнаты, и почувствовал, что на меня кто-то смотрит, но я никого не мог увидеть, потому что притворился спящим, и поэтому ничего не видел. Потом дверь закрыли, и я уснул, а назавтра — вчера — папа сказал, что мама ушла из дома, а потом пришли какие-то дяди, которые задавали разные вопросы, а я не знал, что надо отвечать, и все время плакал; и меня отвезли домой к дяде и тете, и мой двоюродный брат все время дерется, но это уже было после воскресенья.

«Томсон», «Браун», «Корберо», «Филишейв»[28]…

Как только Поль закрыл входную дверь, он сразу испытал облегчение. Поездка на этот раз оказалась утомительнее, чем обычно, словно всем вдруг захотелось постоянно создавать ему ненужные проблемы. Он повесил плащ на вешалку (и когда увидел на ней слой пыли, ему пришло в голову, что не помешало бы сделать хорошую уборку во всей квартире), нажал кнопку на электрическом счетчике, открыл кран, который перекрывал воду, выключил свет в нескольких комнатах и обследовал все помещения одно за другим. Потом Поль раздвинул занавески в гостиной: окруженный кольцом заснеженных гор, городок прятался в долине, и его дома казались игрушечными, как в рождественском вертепе.

На одной из полок он обнаружил бутылку коньяка и сделал из нее глоток. Потом поставил на стол пишущую машинку в чехле и кейс с бумагами и книгами. Из этого же кейса он вынул пакет с креветками, отнес его на кухню и положил на мраморный стол. Ему хотелось есть, и он чувствовал себя как осел из притчи: его одновременно тянуло начать писать и приготовить обед. На застекленной веранде он открыл вентили на газовой трубе и на отопительном котле, а потом попробовал включить колонку. Ни одна из трех попыток не увенчалась успехом: пламя гасло. Поль на всякий случай перечитал инструкции над включателем: «1. Ouvrir le robinet d’arrêt gaz situé au bas de l’appareil. 2. Pousser ce bouton à fond et tourner vers le droit. Allumer la veilleuse. Attendre environ 15 secondes. Pousser de nouveau à fond en tournant vers la gauche puis relâcher»[30]. Этот самый robinet d’arrêt gaz уже был открыт. Он еще раз нажал ce bouton a fond и повернул его влево, а потом медленно relâcher. Огонек снова потух.

Поль решил подождать немного, а потом повторить попытку. Он пошел на кухню, кое-как навел там порядок и включил холодильник. Потом налил воды в формочку для льда и засунул пакет с креветками на одну из полок, собрал пустые бутылки и положил их в корзинку. Всюду лежал слой пыли. В гостиной он снял чехлы с дивана, подмел пол, протер тряпкой мебель. В спальне достал из шкафа чистое белье, перевернул матрас и застелил кровать. В кабинете он тоже подмел пол и стер пыль с книг.

К вечеру он вдруг понял, что за всеми этими заботами напрочь забыл об обеде, и решил приготовить джамбалайю[31] на ужин. После уборки Поль чувствовал себя потным и грязным. Нужно было срочно принять душ. На застекленной веранде он снова попробовал включить колонку. Он нажал на кнопку до упора, повернул ее вправо и отпустил; потом нажал еще раз, вернул в исходное положение и медленно-медленно отпустил: пламя исчезло. Четыре следующие попытки тоже закончились неудачей. Делать было нечего. Его последние сомнения рассеялись: колонка не работала.

Он принял холодный душ (хотя ему казалось совершенно нелепым стоять под ледяной струей, когда за окном виднелись только снежные просторы), оделся, взял корзину с бутылками и пошел в городок. Там Поль купил сливочное масло, молоко, ветчину, перцы, помидоры, лук, чеснок, петрушку и хлеб. Однако вустерского соуса ему нигде найти не удалось; следовало бы привезти его с собой — как он это сделал с креветками. Можно, конечно, заменить его соевым соусом (который, как это ни странно, нашелся в магазине городка) и уксусом: другого выхода не оставалось.

Он пополдничал в баре: не столько чтобы утолить голод, сколько ради того, чтобы иметь повод спросить у хозяина бара, не знает ли тот какого-нибудь мастера, который бы мог починить ему газовую колонку. Да, хозяин знал кое-кого, кто мог это сделать, правда этот «кое-кто» в тот момент находился в отъезде и должен был вернуться только завтра. Но Поль не должен беспокоиться — хозяин бара сам все устроит: на следующее утро, как только местный умелец появится, сообщит ему о колонке, и ремонт будет сделан в один момент.

Вернувшись домой, Поль разложил покупки, снял чехол с пишущей машинки и поставил ее посередине стола. Справа он положил стопку чистых листов, слева — необходимые ему книги. За окном (сумерки спускались быстро) снег казался голубоватым, а небо приобретало пепельно-серый оттенок. После полдника он не чувствовал голода и решил начать готовить ужин после девяти вечера. Можно было сесть за машинку и поработать пару часиков. Он начал писать.

Постепенно все листы — дописанные только до середины — оказались в мусорной корзине. Он убрал машинку и закурил. Огней в городке почти не было видно, магазины в основном уже закрылись; горело только желтое окно бара да прожекторы дискотеки. От холода у него задеревенела спина. Не питая особых надежд на успех, он опять попробовал включить колонку: снова и снова совершал необходимые действия, но ничего не добился. Разозлившись, Поль стукнул по колонке кулаком и вспомнил, что, когда он был маленьким, его отец включал японский транзистор (первый, который появился у них в доме) ударом кулака. Может быть, колонка (правда, не японская, а французская) тоже отреагирует на такое обращение? Он снова стукнул по колонке, на этот раз — сильнее. Жестяной короб загремел, и ему показалось, что внутри что-то загудело. Окрыленный надеждой, Поль стал повторять все необходимые действия. Однако, когда наступал момент relâcher ce bouton, пламя потухало.

Он нанес по колонке третий удар кулаком, такой сильный, что табличка со словами ШАФФОТО И МОРИ упала на пол. Поль пришел в ужас. На жестяном коробе образовалась вмятина, и гудение внутри агрегата слышалось все сильнее. Стараясь отстранить лицо как можно дальше от колонки, он стал снова действовать по инструкции — надежды провести ночь в тепле смешивались в его душе со страхом: вдруг газ сейчас рванет. На этот раз его упорство увенчалось успехом: когда он отпустил кнопку, пламя не потухло — маленький дрожащий язычок покачивался как ни в чем не бывало. Поль почувствовал досаду: видимо, раньше он что-то делал неправильно, раз теперь все получилось так просто. Посмотрев на вмятину в коробе, он поднял с пола табличку и пошел открывать краны на батареях.

Немного успокоившись, он включил телевизор. По экрану бежали полоски. Поль подвинул немного антенну. Полоски превратились в поле мерцающих точек, словно за стеклом шел дождь со снегом. В этом городишке с приемом передач вечно возникали проблемы. Он нажал на кнопку настройки телевизора. Наконец ему показалось, что изображение стало если и не безукоризненным, то хотя бы сносным, учитывая погодные условия и местность, где располагался городок. Показывали футбольный матч, а это зрелище его не просто раздражало: оно вызывало у него приступ глубокой депрессии. Он нажал на кнопочку УВЧ. Изображение на экране пересекли полосы. Поль повторил все предпринятые раньше шаги: попытался снова настроить изображение, но на УВЧ это ему удавалось гораздо хуже, чем на других каналах. Неожиданно телевизор заговорил по-французски, и это навело его на мысль, что в этом городке, наверное, гораздо легче поймать французский канал УВЧ, чем испанский. Итак, он переориентировался и стал ловить французскую передачу. Она, однако, бесследно исчезла. Постепенно среди густого тумана стало вырисовываться лицо девушки, которое растаяло, стоило ему слегка тронуть кнопку. Поль настойчиво искал ее, но больше найти не смог: теперь на экране появился толстяк-ведущий, который обнимал какого-то парня, похожего на эстрадного певца и вручал ему кошмарную статуэтку. Оба шевелили губами, но из динамиков телевизора доносилось только шипение и скворчанье, словно кто-то жарил рыбу на сковороде. Поль медленно-медленно стал двигать рычажок и добился того, что звук — правда, очень тихий — достиг его ушей: говорили по-итальянски, программа шла без перевода и без субтитров. Это его озадачило. Он попробовал настроить изображение, но, если это ему удавалось, пропадал звук, а если голоса звучали нормально, то лица на экране покрывала коревая сыпь. Наконец ему удалось добиться золотой середины. Ведущий попрощался по-итальянски, а потом началась реклама на этом же языке. Его последние сомнения рассеялись: эта была РАИ[32]. (Однажды безоблачным летним днем ему удалось поймать итальянский канал на побережье. Но сейчас, зимой среди гор это казалось невероятным. К тому же обещали снежную бурю.) Однако спорить с очевидностью было нелепо: он налил себе вторую рюмку коньяку, почувствовал себя совершенно счастливым и выпил спиртное двумя глотками. Было зверски холодно. В голове мелькнула страшная мысль: наверное, пламя в колонке погасло. Поль вскочил с дивана и помчался на веранду. Огонь горел. Он вздохнул с облегчением. Но радоваться было рано: обойдя все комнаты, бедняга обнаружил, что батареи по-прежнему холодные.

Проходя мимо телевизора, он успел увидеть Орнеллу Ванони[33], исполнявшую что-то бразильское. Поль заторопился. Ему пришло в голову, что в обогревателе недостаточно воды (а может быть, ее было слишком много?). Он открыл вентиль, и стрелка начала медленно подниматься: 1, 2… Между 4 и 5 проходила красная полоса, которая всем своим видом словно хотела предупредить об опасности. Внутренности чудовища начали урчать; казалось, что отопление вот-вот включится. Поль еще немного повернул вентиль. Стрелка подошла к отметке 3. Он закрыл вентиль. Стрелка продолжала подниматься еще несколько секунд и, пройдя отметку 4, замерла. Он убедился в том, что вентиль плотно закрыт. Стрелка покачивалась, почти касаясь красной полосы. Урчание зверя стало громче, а потом превратилось в пронзительный свист: пламя разлилось по всем горелкам, и отопление заработало.

[23] Американский рок-музыкант.

[24] «Оливетти», «Мулинекс», «Шаффото» и «Мори» — названия компаний, производящих соответственно компьютеры, бытовую технику, котлы и нагреватели.

[27] Знаменитая кондитерская в фешенебельном районе Барселоны.

[28] Торговые марки различных бытовых приборов.

[30] «1. Откройте вентиль, расположенный в нижней части агрегата.

[31] Джамбалайя — блюдо из риса с ветчиной или колбасными изделиями, овощами и морепродуктами.

[32] РАИ — итальянская государственная телерадиокорпорация.

[33] Итальянская певица.