Самый обычный день. 86 рассказов: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Эй, там, хватит шуметь!

Я уже собирался ответить, что был виновен только в последней реплике, произнесенной шепотом, и не нес никакой ответственности за звуки и запахи, распространявшиеся раньше, а потому ругать за них следовало не меня, а других, но на первом полуслове в мою сторону обернулись уже три головы, требовавшие, чтобы я заткнулся.

Я поднялся со своего места и пересел на два или три ряда вперед по другую сторону от прохода. Теперь мне было совершенно непонятно, что происходит на экране: четыре балбеса с видом отъявленных шулеров (и среди них — чужак, который приехал раньше) играли в покер. Казалось, у одного из них на руках был фул: три туза и два джокера. Сия комбинация невероятно удивила незнакомца, которому достались два туза: таким образом, на столе одновременно было пять тузов — явление абсолютно невозможное, если учесть, что игра шла в одну колоду. Следовательно, один из игроков явно мухлевал. Поскольку ни тот ни другой не желали признать свою вину и каждый обвинял в обмане противника, конфликт разрешился при помощи небольшой дуэли, победителем в которой оказался чужак, к сильному негодованию местных жителей, которые унесли труп и тут же нашли нового игрока для продолжения партии. Из колоды вынули одного из двух тузов-близнецов, и игра продолжилась. Перепалка началась снова, когда двое других игроков (на сей раз чужак только рассеянно наблюдал за спором), уверенные в том, что им достались отличные карты, все увеличивали ставки, пока наконец не поставили все до последнего гроша, не сомневаясь в своей победе. Когда они раскрыли карты, то на руках у каждого из них было по тузовому покеру.

Если из-за одного несчастного лишнего туза несколько минут тому назад возникла дуэль, два тузовых покера одновременно должны были повлечь за собой настоящую бойню. Однако этого не случилось: не начиная спора, один из двух возможных мошенников выстрелил в другого, что явилось немедленным доказательством его невиновности. Выбывшему опять нашли замену, а колоду взяли новую.

У меня вторично возникло желание уйти из кинотеатра. Сидеть в этом мрачном помещении было неприятно, да и фильм к тому же казался мне совершенно бессмысленным. Кроме того, музыкальные темы повторялись без конца, а актеры явно не знали, чем им заняться. Сейчас на экране продолжалась игра: то и дело появлялись лишние тузы. Сначала игроки без конца заменяли колоды, а потом, вконец рассердившись, начали стрелять направо и налево. В результате за столом остался только один игрок — им оказался как раз чужак, который встал во весь рост и выдвигался на авансцену, словно судьба, подарив ему жизнь на этот раз, поставила перед ним какие-то более важные задачи, чему он сам не слишком верил. Впереди, через два ряда от меня, какой-то парень, смеясь, разворачивал газетную бумагу и вынимал бутерброд. Он был с тунцом: до меня долетал запах.

По всей вероятности, не считая хозяина бара, все население поселка погибло во время кровавой бойни. Чужак сейчас пил, опираясь на стойку, не зная, что ему предпринять (примерно то же самое происходило и с режиссером фильма). Этот план длился бесконечно: чужак осушал стакан за стаканом, словно ожидая, что кто-нибудь из нас подаст ему идею относительно дальнейшего действия. Какое продолжение могла иметь подобная ерунда? С каждой минутой у меня оставалось все меньше желания узнать это. С правой стены зала упал круглый плафон лампы и разбился вдребезги. Кто-то засмеялся.

И в эту минуту чья-то рука погладила мое бедро. От удивления я не знал, что предпринять. Я впервые в жизни сталкивался с подобным, и мне было неудобно повернуть голову и посмотреть, кто дотрагивался до меня украдкой. Когда я сел на это место, соседнее кресло пустовало. Существо в моем воображении не было ни мужской особью, ни женской (вес руки мало о чем говорил), но, независимо от этого, мне представлялось скрюченное тело и прыщавое лицо. Весьма вероятно, рядом со мной оказалось человекообразное существо с другой планеты, инопланетянин! Я представлял себе его зеленую кожу, рот, полный стальных зубов… Может быть, лучше всего не обращать на него никакого внимания, и тогда, почувствовав мое безразличие, рука исчезнет так же бесшумно, как и появилась. Я заставил себя сосредоточиться на фильме: на экране чужак отплясывал с девицей, чья прическа показалась мне излишне современной. Однако это не помогло: рука продолжала скользить вверх по моему бедру. Я перевел дыхание и обернулся: оказывается, меня лапала кассирша, у которой, таким образом, обнаружилась еще и третья должность в этом кинотеатре. А может быть, она действовала по собственной инициативе? Где-то в задних рядах раздался страшный треск и удар: одно из кресел развалилось, и все вокруг захохотали, включая жертву катастрофы, которая вставала с пола, отряхивая пыль с брюк. Кассирша тоже засмеялась коротким смехом, а потом сказала мне тихонько:

— Не бойся. Тебе нравится этот фильм? Я его видела столько раз, что знаю просто наизусть. Ты знаешь, что сегодня мы последний день работаем? Я тебя что-то раньше здесь не видела. У нас каждый новый человек очень заметен. На наших сеансах много лет подряд все одна и та же публика. Мы видим друг друга так часто, что словно и не стареем. Видишь вон ту парочку? Они каждый день приходят, год за годом, и всегда садятся на одни и те же места. Так что, нравится тебе фильм? По правде говоря, он не слишком интересный. Мне из всех фильмов, которые мы показывали (а мы показали их множество!), больше всего нравился один, который шел здесь в те годы, когда это был кинотеатр, где проходили премьеры. (Да-да, много лет тому назад здесь демонстрировали фильмы, которые здесь шли первым экраном!) Это была очень милая картина, она кончалась точно так же, как начиналась, и оператор (я имею в виду человека, показывающего фильмы на экране, ну, киномеханика, одним словом), который, возможно, был тогда моложе, запускал пленку так, что казалось — фильм никогда не кончается; он шел три или четыре сеанса без перерыва. И хорошо еще, что мы закрывали кинотеатр на ночь, а то бы он мог длиться несколько дней подряд. Главным героем был юноша, который хотел уйти от своей судьбы. Но ведь нельзя избежать того, что у тебя на роду написано! Сейчас я уже точно не помню, как действие развивалось; знаю только, что он выходил туманным утром из мрачного особняка, который разваливался от старости, — все это были декорации. Потом там была еще девушка, но я не припомню, что она делала. Герой картины, мне кажется, уходил из дома, но в конце фильма возвращался, потому что всегда приносил с собой разрушение; заходил ли он в метро или приезжал на виллу на берегу моря — все немедленно рассыпалось в прах. Других деталей я не припомню, но мораль, мне кажется, ясна: никому не дано уйти от своего будущего. Н-да. Ты решил уйти? Лучше останься: мы потом отпразднуем этот последний сеанс. Ты теперь стал нам как родной.

Я встал. Бывают вечера, когда лучше не выходить из дома. Я шагал не оборачиваясь: парочка хихикала мне вслед. В некоторых рядах не хватало кресел, и они казались челюстями, над которыми потрудился кариес. В последнем ряду пара зрителей усиленно занималась любовью. Из-за двери туалета доносился оглушительный визг. Какой-то воришка в черной полумаске угрожал администратору невероятных размеров ножом. Пока я в поисках выхода путался в складках толстого бархатного занавеса малинового цвета, раздался сильный треск: экран разрывался по диагонали — сверху вниз и справа налево. Все захохотали.

На улице уже не было дождя. Я шел быстро, смутно чего-то опасаясь: странной тени, злокозненной судьбы, которая будет идти за мной по пятам — сомнений в этом у меня не оставалось — до самого рассвета. Лишь с первыми лучами солнца мне будет даровано спасение. До самого дома я шел, стараясь наступать на плитки тротуара точно через одну, но у дверей обнаружил, что потерял ключи. Может быть, я их обронил, а может быть, у меня их украли (не кассирша ли?). Ну вот, сказал я себе, именно этого я и боялся. Однако спазм в желудке говорил мне о том, что это еще не самое худшее. Конечно, можно было вызвать пожарных, чтобы они взломали дверь, или слесаря. Но это бы не решило проблему: рано или поздно я должен был сразиться с ними. Если попытаться спрятаться, они сами придут за мной. Заявить на них в полицию показалось мне абсурдным: в участке я бы снова увидел их — они заняли бы места комиссара, агентов, якобы задержанного воришки, а кассирша работала бы там кастеляншей… Возле моих ног мяукнул кот, и я взвизгнул.

Я возвращался в кинотеатр той же дорогой, размышляя: они встретят мой приход ядовитыми смешками и будут звенеть связкой ключей. Потом мне пришла в голову другая мысль: я приду, когда бульдозеры уже начнут рушить здание и мне не встретится ни один из зловещих персонажей, а это будет означать, что ужасное проклятие повиснет надо мной до скончания веков. Однако прямо на углу той улицы, где находился кинотеатр, мой взгляд упал на тротуар — там лежали ключи, мои ключи, которые блестели точно алмазы. Подбирая их с земли, я подумал: теперь мне незачем идти туда. С другой стороны, в голове у меня мелькнула мысль: терзаемый тревогой, дома я все равно не засну. Если поспешить, то можно попасть в кинотеатр скорее, и тогда все сразу кончится. А что такого? Кто тут боится привидений? Я повернул за угол и ускорил шаг.

Растительное царство

Когда говорят: времена сейчас трудные, то это лишь пустые слова; потому что мы использовали их так часто, что они потеряли всякий смысл, если только когда-либо его имели: для пословиц и поговорок времена всегда были трудными. Может быть, вернее было бы сказать, что мы потеряли голову и не знаем, где теперь север, или того лучше — мы сомневаемся в существовании севера (а следовательно, и юга, который является его разновидностью), и все превратилось в блуждающие тени в коридорах школы. Говорят — сейчас кризис, и мне приятно думать, что именно поэтому дела идут так скверно. Потому что, если верить теориям, когда кризис закончится, компасы снова заработают. Несколько лет тому назад нам, казалось, все было ясно: мы сбросили идолов с их пьедесталов (однако не всех, и, возможно, в этом была ошибка) и сами на них уселись, ожидая, что дважды два перестанет равняться четырем: жажда сокрушения всегда как минимум служила путеводной звездой. Теперь мы повзрослели (и зарубили себе на носу, что два подзатыльника плюс два подзатыльника равняются четырем подзатыльникам) и не знаем, как нам поступить: то ли вернуть на свои места некоторых из сброшенных идолов, то ли продолжать сидеть на пьедесталах в надежде, что в будущем кто-нибудь скажет свое веское слово и создаст новые статуи (если можно, пусть они будут из пластмассы — она лучше горит и вонь от нее страшная).

Когда в детстве меня спрашивали: «А ты, малыш, кем хочешь быть, когда станешь большим?» — я отвечал: «Извращенцем» и прилагал все усилия к тому, чтобы достичь этой цели. У ребят моей генерации (скорее следовало бы сказать дегенерации: потому что, к счастью, наша генерация получилась дегенерированной) стали появляться первые прыщи на фоне первых песен «Роллинг стоунз» и стычек между модами и рокерами, мы направляли свой гнев на все, что казалось нам ортодоксальным. По здравом размышлении мы поняли, что инакомыслие и извращенность ни в одном словаре не считались синонимами.

Я сказал о своем призвании к извращению, но не объяснил, как оно формировалось. (Не знаю, удастся ли мне сделать это: я прекрасно вижу корни сего явления, но затем просматриваются только потерянные звенья эволюции.) В Enfant terrible[43] мы завязали дружбу с потасканными проститутками, с моряками — янки, бразильцами и выходцами из Северной Африки (так теперь принято говорить), которые даже глубокой ночью ходили в темных очках. У всей этой публики мы научились быть циниками и себе на уме. Когда в нашем городе появились первые хиппи, мы сразу поняли, что с ними нам не по пути: подставлять вторую щеку — это не наш стиль. Мы старались быть бесчувственными (хотя сентиментальности нам было не занимать), и нас интересовали какие-то цели только в том случае, если за ними стояла прямая выгода. Время в какой-то степени доказало нашу правоту (оно никогда не дает тебе почувствовать себя совершенно правым): о хиппи в наши дни — ни слуху ни духу, а люди себе на уме правят миром. В семидесятые годы начался окончательный упадок: обнаружилось, что защитники этики извращения вели себя вовсе не этично, да и пороку отнюдь не предавались — они были оппортунистами, и не более того. Мне приелись наркота и ножики, а новоиспеченные мятежники (экологисты, последователи макробиотики и отказники) вызывали у меня страшную тоску.

Всему причиной послужила скука. Однажды вечером я читал Бодлера, лежа в гамаке на террасе среди пальм и гортензий, на фоне синего залива, освещенного желтой луной. Чичи слонялась по квартире, скучная, непьющая, грустная и без малейшего следа эротики — она не хотела пить, не хотела говорить и особенно не хотела сношаться. Мне было не менее скучно, чем ей, и я встал из гамака, схватил Чичи за руку и выкручивал ее до тех пор, пока девушка не заплакала (при этом в глазах у нее читалось, что неожиданно вся ее скука тоже куда-то улетучилась). И тут я ее изнасиловал, не испытывая ни малейшего угрызения совести. Случилось некое чудо — небеса раскрылись мне, и меня осенило; я внезапно понял, что долгие годы вел растительное существование. И вот сейчас этот медведь, пробудившийся от спячки, выбирал единственный достойный для него путь: превратиться в развратника классического образца. Только запретные плоды будут моей пищей. Перепробовав самые разные их виды, я остановился на женщинах: наверное, это свойственно возрасту.

С этого момента все пошло как по маслу. Порок подобен зыбучим пескам, которые засасывают тебя, не давая убежать. Исходя из своего первого опыта, поначалу я стал насильником. Однако по прошествии недолгого времени, сознавая всю важность своей деятельности в обществе, подобном нашему, я решил обосновать теоретически ту функцию, которую должен был выполнять в нем: не хотелось бы вместо того, чтобы исполнять роль растлителя, случайно оказаться в вульгарной роли растленного. И поскольку любое теоретическое построение не увенчается успехом, если не будет сопровождаться осознанной практикой, я стал (последовательно, попеременно, одновременно) эксгибиционистом, вуайеристом, растлителем малолетних, жиголо, садистом, зоофилом, мазохистом и содомитом. Любая запретная территория становилась целью моих атак. Все виды извращений были мне знакомы. Поэтому когда я сказал, что времена сейчас трудные, то говорил это с полным знанием дела на основании, как было показано выше, параллельных теоретических и практических исследований.

А теперь я расскажу вам последнюю новость: в среду, в половине второго ночи, я был в баре «Виски твист». Облокотившись на стойку, я курил, рассматривал бутылки на полке и старался прочитать этикетки, неразличимые в свете синих и багровых ламп, освещавших помещение. В глубине зала публика танцевала. У входа двое парней затеяли потасовку, один из них отлетал к двери от каждого удара кулаков другого, пока не появился охранник и не прекратил это веселье. Я заказал что-то, но не помню ни о каком напитке шла речь, ни как выглядел бармен. Мне только вспоминается (почти все остальное я забыл: как будто последующие события стерли в моей памяти все предыдущие), что когда я повернул голову направо в сторону танцевальной площадки, то увидел ее — она сидела за стойкой через два или три табурета от меня.

Девушка пила апельсиновый напиток. У нее были длинные темные волосы, которые рассыпались по плечам. Ее профиль напоминал мне лицо Сильви Вартан, но только Сильви Вартан — брюнетки. На ней была джинсовая куртка (короткая, марки «Левис»), из тех, которые уже давно не носят, — такая же линялая, как и брюки. Теперь мне трудно сказать, что произошло: возможно, когда я увидел ее личико с абсолютно невинным выражением, то подумал, что сей лакомый кусочек было бы неплохо добавить в мой послужной список злодейств, а может быть, меня поразил (неужели я еще мог испытывать какие-то эмоции?) вид девушки, одетой так, как одевались мы десять лет тому назад. Она напоминала мне одну подружку, которую я как-то ночью подцепил в баре «Джаз Колон» — в те времена, когда он еще не испортился. В те годы подцепить девицу означало очаровать ее, соблазнить, перепихнуться с ней и бросить через три четверти часа. Незнакомка вызвала в моей памяти картины воскресных вечеринок, твист, медисон, боязнь, что вот-вот вернутся предки из кино. Она напоминала мне Shadows, Джерри Ли Льюиса, напоминала Мишеля Полнареффа, напоминала мне меня самого, по уши влюбленного в веснушчатую девчонку.

Я завел с ней разговор издали, приняв все ненужные предосторожности. (Я называю их ненужными, потому что в наше время все делается очень быстро, никто не тянет резину, и «да» или «нет» звучат незамедлительно и бесповоротно.) Мы поговорили на дежурные темы, прогулялись по кварталу Борн, выпили горячего шоколада неподалеку от парка и пошли вверх по Рамбле. Я проводил ее до подъезда, не тронув даже волоска на ее голове, но зато ушел с номером ее телефона в кармане. Всем своим видом я напоминал не развратника, а скорее ангела-хранителя, который хочет заслужить отличную оценку. Даже испугался, что войду во вкус, играя роль пай-мальчика. Чтобы уравновесить чашу весов, вернувшись домой, я стал мастурбировать, разглядывая фотографии, на которых разные твари (боровы, псы и ишаки) отжаривали растерянных девиц со светлыми крашеными волосами: надо же было оставаться самим собой! Бумажку с номером ее телефона я прикнопил рядом с аппаратом. Позвоню ей завтра. Точно так же, как в детстве, перед сном я молился, сегодня я заснул, повторяя себе снова и снова, что я — мерзавец, а она — просто еще один этап, и придумывая, каким жестоким и подлым буду я через несколько часов.

Добиться у нее свидания оказалось совсем нетрудно. Она даже согласилась прийти прямо ко мне домой: вот какого рыцаря я из себя разыграл накануне! Я предложил ей спиртное и марихуану. Она согласилась только на фруктовый сок, и, пока по телевизору два боксера полусреднего веса награждали друг друга ударами на чемпионате Европы, я начал целовать ей шею и покусывать хрящик под кожей. Сначала она как будто удивилась, и я почувствовал себя глупо: может быть, накануне она действительно сочла меня нюней. На ее рот я потратил целую вечность: маршрут был длинный и проработанный до мелочей, чтобы в решающий момент она не смогла бы мне ни в чем отказать. На экране боксер-победитель приветствовал публику, а его противник лежал в нокауте. Начинались новости. Через полчаса должны были показывать «Трамвай „Желание“» с Марлоном Брандо и Вивьен Ли, а этот фильм мне всегда нравился. Я хотел посмотреть его еще раз, а потому решил покончить историю с девицей, пока фильм не начался, и начал раздевать ее — она оказывала слабое сопротивление. Самая жестокая борьба разыгралась, когда дело дошло до юбки. Это меня раззадорило: впервые за многие годы встретить сопротивление в прямом смысле слова. (Эти современные девчонки, которые сдаются сразу, лишают тебя маленьких радостей жизни.) Пришлось применить силу. Лежа на спине, без юбки, она сжимала бедра и бормотала какие-то извинения, придумывая тысячи отговорок, и обещала иные виды компенсации, которые казались мне смехотворными. Я разорвал ее трусики — они были шелковыми, — но когда попытался вставить палец в ее влагалище, то обнаружил, что это невозможно: происходило нечто странное. Титаническими усилиями мне удалось раздвинуть ее губы, которые сопротивлялись так, словно жили собственной жизнью. Я снова попытался ввести палец в нее (до этого я облизал свой палец и ее всю, надеясь, что слюна поможет решить дело), но сразу понял — это дело безнадежное: никогда раньше мне не приходилось видеть такой плотно сомкнутой щели. Я подумал, что моя подружка умеет удивительным образом управлять вагинальными мышцами и нарочно не дает мне войти. Терпение мое подходило к концу, и я пригрозил ей, что пойду за буравчиком. В ужасе девушка стала оправдываться, и я допустил ошибку — стал ее слушать. Делать этого не следовало. Поддавшись на ее объяснения, я погиб: сейчас я не знаю, обманула ли она меня тогда и продолжает ли обманывать сейчас. Она сказала:

— Подожди. И не думай, что я тебя не хочу. Хотя тебе это может показаться невероятным, существует реальная проблема, из-за которой ты не можешь в меня войти. Я в этом и виновата и нет. Мне надо было бы рассказать тебе все мое прошлое, чтобы ты меня понял, но я не буду вдаваться в подробности: я всегда была человеком твердых убеждений. Это трудно объяснить: дело не только в том, что стоило мне в детстве подумать, не подцепила ли я грипп, как страшно заболевала. Такое еще можно было бы объяснить ипохондрией. И речь не идет о том случае, когда мы с братом играли в ковбоев и индейцев и я настолько вошла в свою роль сиу, что три дня подряд завывала, устраивая ритуальные церемонии, к ужасу всей семьи; к тому же я перестала понимать любой другой язык, кроме языка индейцев сиу (и когда я говорю, что не понимала никаких языков, то так оно и было — я не притворялась играя, что до меня не доходит смысл слов моих домашних). Я могла бы рассказывать подобные истории без конца, но избавлю тебя от них. Мой случай не ограничивается ипохондрией или соматикой. И не смотри на меня так. Не делай мне больно, я тебе не вру: когда какая-то мысль укореняется в моей голове, то это происходит помимо моей воли: идеи властвуют надо мной. Теперь слушай, в чем здесь дело. Около года тому назад я начала интересоваться вегетарианством и, как только убедилась в преимуществах этой диеты, все пошло как по маслу, однако в направлении, которое не входило в мои планы: я целиком и полностью отдалась этой идее. В том смысле, что стала вегетарианкой с ног до головы, и мое тело (все — снизу доверху) принимает только растительные продукты. И тут ничего поделать нельзя, пока я не внушу себе, что вегетарианство вредно или что, несмотря на пользу для здоровья, которую приносит эта диета, мне не надо следовать ей так фанатично.

Я сдался, почувствовав жалость к великолепному телу, которое трепетало в моих руках, и поверил ей. И тут же моя крепость рассыпалась в прах. Я уже не был таким безжалостным извращенцем, как раньше, потому что уступил и попытался понять ближнего. И вы не можете себе представить, до какой степени: я не только не изнасиловал ее, но даже использовал огурцы, морковки и баклажаны, пытаясь доставить ей удовольствие. Она говорит, что очень меня любит. По мнению гинеколога, это случай для психолога. А психолог говорит, что вопрос только в том, чтобы она внушила себе, что мясоядение не только не вредно, но даже может принести определенную пользу. Дело, кажется, в следующем: для нее не существует полутонов — только черное и белое, или она фанатично следует какой-то идее, или совершенно к ней безразлична. Вот уже несколько недель, как я пытаюсь убедить ее в преимуществах порока. Если мне это удастся, то путь свободен: поскольку совершенно очевидно, что ничего порочного в вегетарианстве нет, моя подруга от него откажется. Кажется, она готова поддаться на мои убеждения. Ей становятся понятны мои капризы, и они, по-видимому, ее не отталкивают. Она даже читает маркиза де Сада с большим удовольствием, чем свои книжки о лимонах и луке. Однако со вчерашнего дня меня преследует одна мысль: зная ее натуру (все или ничего, белое или черное), я спрашиваю себя: что, если, убедившись до конца в преимуществах извращений, она станет настолько порочной, что, будучи одновременно скорпионом из притчи и Пигмалионом, захочет дойти до самой высшей степени порока и повернет — в самый неожиданный для меня момент — свое ядовитое жало в мою сторону.

Олдеберкоп

— Неужели этот снегопад никогда не кончится? Так хочется уехать отсюда. Сколько дней мы уже тут сидим? Одиннадцать? Или десять? Десять или одиннадцать: я уже сбилась со счета. Ты вот дней не считаешь, хотя именно ты говорил, что метель скоро стихнет, а снег не ляжет, потому что дождь шел совсем недавно! Все всегда начинается с какой-нибудь ерунды, а кончается бедой. Что ты там пишешь? Мы все тут сидим такие серьезные… Вся эта публика то сидит молча, то вдруг устраивает пьянку. Когда они пьяные, мне страшно, а они так часто напиваются… даже странно, что еще не все спиртное выпили! А вот те, которые говорят на каком-то непонятном языке, забавные. Мы так и не поняли, что это за язык. Совершенно точно, не голландский. И на индонезийцев они не похожи. Вполне возможно, что это фризы. Ты когда-нибудь слышал, как говорят по-фризски? Может быть, это как раз фризский язык. Ты говоришь, что это иврит, но если бы они говорили на иврите, то были бы израильтянами, а все израильтяне говорят по-английски — это их второй язык, а эти люди по-английски не бельмеса. Столько дней здесь сидим, а не знаем, откуда они. Мне хотелось бы с ними поболтать, спросить их, из какой они страны, как там живут, чем люди там занимаются, чем интересуются; обо всем бы их расспросила. Да, я тебе уже все это говорила, но ничего не могу поделать — здесь ничего не меняется вот уже десять или одиннадцать дней. А может быть, двенадцать? (Хочешь сделать одну затяжку?) Мне поговорить охота. Ты меня прекрасно знаешь: когда я сижу без дела, то болтаю без умолку. (Знаешь, что молоко здесь кончилось?) Конечно, знаешь: я сама тебе об этом сказала пять минут назад. Ну ладно, я тебе об этом сказала пять минут назад, потому что ты сказал мне это утром. Но позволь и мне сообщить тебе какую-нибудь новость. Пусть даже ты ее уже знаешь и на самом деле это никакая не новость. М-м-м. Если бы у меня была своя квартира, то на кухне я бы положила на пол зеленую плитку, как здесь. Не хочешь затянуться? Что ты там пишешь? М-м-м-м-м. Бум! Вот это да! Наверное, этот мальчишка. (Как его зовут? Жан?) Кажется, разбил половину сервиза. Бедный ребенок, он тут с ума сходит. Ты слышал, что сейчас сказали эти фризы или израильтяне? Они так весело смеются… Наверное, это очень весело! Ты что, не слышал? Почему ты на меня так смотришь? М-м-м-м, эта травка — просто чудо. Откуда они ее взяли? Совсем не оставалось, а потом откуда-то появилась целая куча. Должно быть, это вон тот долговязый и тощий парень ее припрятал. Физиономия у него неприятная: он мне совсем не нравится. Скажи им спасибо. Thank you вам! М-м-м-м-м-м-м, она такая… Как бы тебе объяснить? (Не имеет значения…) И подумать только, что у меня дома она растет во всех горшках. Сейчас ее, наверное, курит Мария. Мария курит «марию и хуана». Мария курит саму себя — это что же получается: новая форма самоубийства? М-м-м. И не говори, что ты ее не знаешь. Мария — человек особенный: у нее никогда гроша за душой не было, но она всегда умела выбрать подходящее вино, сам понимаешь, о чем я говорю. Мне нравятся люди, которые умеют так жить. М-м-м. Если бы у кого-нибудь здесь нашлась кислота, то это бы было райское место. Может, у долговязого есть, поэтому он так воображает. Ты когда-нибудь пробовал кислоту? Неужели? Что-то не верится. А грибы, которые вызывают галлюцинации? Вот их-то ты наверняка не пробовал, правда? Конечно нет. А я — да. Грибы такие… Невозможно это объяснить. Грибы — это… все. Как какое-то кино. Словно ты попадаешь в фильм Уолта Диснея: небо голубое-преголубое, словно задник в театре — одновременно ложное и истинное, как никогда. Как будто все вокруг — декорации, залитые светом прожекторов. Трава — невероятно зеленая. Да нет, что ты. Совсем не так, как кислота. Кстати, что называют «снегом»? Героин или кокаин? Какая ирония — говорить о снеге, когда мы им занесены. Можно было бы выйти на улицу и колоть его себе в вены, пока весь не кончится (или нюхать его — в зависимости от того, какой он): тогда бы мы быстренько смогли отсюда уехать. У меня когда-то был друг, который кололся, и это здорово мешало жить, потому что член у него никогда не вставал; а мне, когда что-то делать нельзя, всегда охота именно этим заниматься. Ты только подумай, я с ума сходила, так хотелось с ним трахнуться, и ни в какую. М-м-м. Вот видишь, я же тебе сказала, как только пошел снег, — поехали отсюда. Сейчас мы, по крайней мере, были бы в ближайшем городке (как он там называется?): лежали бы в постели в маленькой гостинице и пили ромашку с медом. Что он там говорит, хозяин бара? Бедняга не думал не гадал, что ему придется размещать здесь постояльцев. Если бы у него было несколько комнат, тогда другое дело. После этой истории, набравшись опыта, он сможет открыть гостиницу. Что он сейчас сказал? Наверное, спрашивает, чья очередь помогать ему на кухне. Кажется, не наша — правда? Он даже не посмотрел в нашу сторону. Однажды мне пришлось заночевать в баре. Я тебе об этом никогда не рассказывала? В баре Пито. Знаешь его? В этом заведении слишком много дыма и шума и дурацкий телевизор всегда включен (хотя никто его не смотрит), а еще у них есть игральный автомат, который называют пинбол: цифры и буквы то загораются, то потухают; то загораются, то потухают. Если тебе вдруг приходит в голову сыграть партию, то Пито тут как тут и давай водить тряпкой по стеклу автомата (чтобы шарика тебе видно не было); он вытирает пыль и то и дело пихает тебя локтем в бок, пока (если ты был настолько ловок, что смог кончить игру, невзирая на тряпку) шарик не скрывается окончательно в дырке. У Пито не все дома: он одновременно угрюмый и страшно любезный. Если заказать пиво, он тебе нальет кока-колы, если попросишь чашечку кофе с молоком, он подаст «куба-либре» или ром с апельсиновым напитком, а если закажешь ром с апельсиновым напитком, то он поставит перед тобой порцию требухи или яичницу. И в то же самое время, пока он на тебя ворчит, поглядывая искоса, он успевает представить тебя соседу по стойке и подозвать собаку — у пса грустная физиономия, и он с каждым днем все больше похож на своего хозяина. (Оба принадлежат к одной и той же породе существ, которые скорее являются сородичами чашек кофе и рюмок коньяка, чем людей или собак.) В тот день, когда мне пришлось переночевать в этом баре, я поняла, как следует делать заказ: чтобы получить желаемое, надо было произвести точный расчет и никогда не просить ни именно то, что ты хочешь, ни то, что кажется тебе диаметрально противоположным. В результате Пито подавал тебе если и не продукт, который ты рассчитывал получить, то нечто близкое к нему. Я хотела выпить виски и заказала оливки с анчоусами и апельсин — он подал мне коньяк и сладкую булку. Коньяк я употребила, а булка осталась на стойке бара. Моя ошибка оказалась незначительной. При втором заказе мне повезло меньше. Я снова хотела выпить виски и попросила тоник — он мне налил сухого хереса, а я его не переношу. На третий раз — попадание в яблочко. Я попросила смородинный сироп: великолепное мальтийское виски наполнило низкий стакан до самых краев. Пока я занималась этими экспериментами, на улице дождь лил куда сильнее, чем «как из ведра». Ливень был такой, какого еще не знала наша планета. Назвать это потопом означало бы значительно умалить размеры бедствия: никому в голову не приходило пойти домой, даже тем, кто жил в двух шагах от бара. Таким образом, там оказалась самая разношерстная публика, и я в том числе. Мы стали играть в карты, но потом (в два часа ночи, когда всю нижнюю часть здания затопило) нам пришлось прерваться и переместиться на второй этаж. Там игра продолжалась почти до шести утра, когда дождь стал идти слабее, и мы разошлись — кто по домам, а кто и на работу. В других частях города дождя почти не было, понимаешь, какое дело; может быть, и сейчас так же — в соседнем поселке ни снежинки. Снегопад только на этом повороте шоссе, а нигде больше в мире снег не идет. Может, на нас будет истрачен весь вселенский запас этих осадков, и нигде в мире во веки веков не будет снега. Наши дети и внуки даже не узнают, что это такое, им доведется увидеть его только в кино или на фотографиях. Ты видел, что наш дом уже занесло по самые окна, осталась только щель шириной в ладонь? Рамы ведь не выдавит, правда? Почему ты не попросишь хозяина бара закрыть ставни? Если этого не сделать, то снег раздавит стекла. К тому же будет немного теплее. Как это никому раньше в голову не пришло? Смотри-ка: снег пошел еще сильнее. Обрати внимание, как растут сугробы: быстрее, чем раньше. Ну вот — теперь и неба не видно, ничего не видно: только снег. Скоро нам станет нечем дышать. Снега навалит столько, что под сугробами все исчезнет: и мы, и здания; и мы умрем от удушья, когда воздух кончится, а это случится очень скоро. Будет так холодно, что снег никогда не растает, и когда человечество приспособится к новому ледниковому периоду (наверное, так оно и есть — наступает новый ледниковый период: мы вернулись на миллионы лет назад!), то прямо над нами построят автострады. Через тысячу лет близорукие археологинайдутнашитрупыпрекраснойстепенисохранности: как в морозильнике. Они нас разденут, осмотрят и сделают анализы. Какой ужас! Кстати, почему сюда не приехала ни одна машина из тех, которые снег убирают? В этой стране такие бураны, наверное, не редкость; конечно, столько снега обычно сразу не выпадает, но к сильным снегопадам они уж точно привыкли. И почему никто не приедет починить телефон? М-м-м. Возьми, а то все скоро кончится, осталась только одна пачка. Который час? Если бы хоть телевизор работал… И почему именно с нами такое должно было случиться? Уф, спать хочется. Хочешь прилечь со мной здесь в уголке? Давай поспим немного после обеда, а? Ты все пишешь, как будто ничего другого делать не умеешь. И зачем тебе это? Что ты там пишешь, если не секрет? Посмотрим, посмотрим… Ты совсем спятил. Зачем ты записываешь все, что я говорю? Интересно получается: ты даже не сам придумываешь свою писанину; выходит, что я могу велеть тебе написать любую фразу, и ты будешь все записывать под мою диктовку. Пиши: дерьмо. «Дерьмо». Нет, сейчас я просто читала. Эй, погоди. Ты совсем чокнутый. Пиши только то, что я велю тебе пи… Ага! Ты написал только половину слова — отлично. Если я сейчас замолчу, ты больше ничего не напишешь. Посмотрим, что ты будешь делать: оставишь пробел или просто начнешь с красной строки? Ну-ка… Поставил многоточие. Тебе не хватает оригинальности: это уже было раньше. Ты что, никогда не начинаешь с красной строки? Начни с красной строки. Так-то. Меня раздражает, что ты на меня не обращаешь внимания. Ты пишешь, чтобы не разговаривать. Вообразил себе, что ты превыше обстоятельств, а на самом деле ты такое же ничтожество, как и все остальные. Тебе кажется, что мне приятно здесь торчать? Мог бы быть полюбезнее. Общение между людьми не лишено определенного интереса и позволяет хоть немного скрасить ожидание. Ты никогда не думал об этом? Посмотри мне в глаза. Посмотри на меня. Не пиши «посмотри на меня», а посмотри на меня. Нет, не пиши «не пиши „посмотри на меня“, а посмотри на меня» и посмотри на меня. Нет, не пиши «нет, не пиши „не пиши „посмотри на меня“, а посмотри на меня“ и посмотри на меня» и посмотри на меня. Ладно, хватит. Теперь я замолчу, чтобы ты больше ничего не писал, и тебе останется только смотреть на меня или умирать от скуки. Non scriverai piú[44].

Отров Маянс

Улица будничных дней

Барселона

— Ты меня не слушаешь, — неожиданно сказала она.

Он замер от удивления. На самом деле так оно и было: вот уже несколько минут, как болтовня женщины стала не более чем музыкальным фоном, сопровождавшим его мысли, которые витали очень далеко.

[43] Дискотека в Барселоне.

[44] Ты больше не будешь писать (ит.).