Взводный и я бросились к выходу. Следом за нами, подобрав замызганные полы шинели, засеменил Галкин.
Взводный подхватил Корзунова, а я и Галкин перевернули Митю на спину.
Митя смотрел широко открытыми чуть удивленными глазами в низкое угрюмое небо, по которому вяло тащились с запада рваные тяжелые облака.
— Митрий! — недоуменно произнес Галкин. — Митька, сынок… Да ты что! Митрий Петрович…
У Корзунова судорожно катался заросший щетиной острый кадык, что-то громко булькало в горле. Взводный несколько раз обратился к нему, но он не отвечал. Только сейчас мы заметили, что у Корзунова из правого уха сочилась кровь. Он был контужен.
Взводный положил руку на его плечо и снял с головы пилотку.
Стало тихо, словно никогда и не было этого страшного грохота, скрежета, треска… Артналет прекратился так же внезапно, как и начался.
Взводный с трудом извлек из окостеневших уже пальцев Мити медаль и прикрепил ее прямо на ватник.
…Митю похоронили у шумящей на осеннем ветру березки вблизи той самой просеки, где он совершил свой первый подвиг. На издырявленный осколками верстовой столб Корзунов приделал жестяную пятиконечную звезду, а я выбил гвоздем:
Взводный вынул из полевой сумки огрызок химического карандаша и, тщательно выводя каждую букву, добавил:
Бойцы задрали к небу стволы винтовок и защелкали затворами.
Взводный будто и не слышал сухого треска винтовочных выстрелов. Он смотрел в сторону Колпина, — глаза его странно блестели.
Там, над призрачно чернеющими развалинами, одиноко возвышалась кирпичная заводская труба; вершина ее была отбита, а посередине зияла огромная круглая дыра, пробитая насквозь прямым попаданием снаряда. Из отверстия искореженной, казалось бы, мертвой трубы деловито клубился озорной розоватый дымок…
А еще дальше, почти у самого горизонта, вставало багровое зарево пожара, и в том месте свинцово-серое небо быстро покрывалось ватными клочками разрывов.
Над осажденным Ленинградом шел воздушный бой.