А что же Германия? С точки зрения той же большой стратегии, если никакого окружения и изоляции Второго Рейха не случится, тем более, если Санкт-Петербург в ответ на происки британцев вступит с Берлином в альянс, война немцам не будет нужна от слова совсем. Германия в ходе вполне мирного соревнования за пару десятилетий «сделает» Альбион по очкам, а затем принудит островитян «проглотить» передел французских, португальских и бельгийских колоний в пользу хозяев Потсдамских дворцов. Возможно, Британия в итоге даже продаст германцам кое-что из собственных заморских территорий.
Другое дело, что нынешних заправил в Лондоне, как и в Вашингтоне, кстати, подобный ход событий совершенно не устраивает. К сожалению, кайзер в силу его темперамента, характера и менталитета, может неожиданно «повестись» на ту или иную англо-саксонскую провокацию. Поэтому: Тайвань пишем, Балканы в уме.
Среди особенностей мировоззрения германского венценосца есть форменная Ахиллесова пята для политика мирового масштаба: его пунктуальная, рыцарская верность заключенным союзам. В первую очередь — договору с Австро-Венгрией, персонифицированному для Вильгельма II в лице Императора Франца-Иосифа, которого он обожает и боготворит чуть-ли не как родного отца. В отличие от родителя собственного, к которому ни искренней любви, ни сыновней почтительности, любимый внук основателя Второго Рейха не питал. Почему? Возможно, определенную роль сыграло влияние Бисмарка, под которым нынешний кайзер пребывал в юные годы. Или дело было в излишних строгостях со стороны родителей при воспитании больного мальчика в детстве, но… Что выросло, то выросло, как говорится.
И, наконец, Австро-Венгрия. Чьи предсмертные конвульсии и ввергли наш Мир в чудовищную катастрофу с миллионами жертв. «Лоскутная держава», умудрившаяся утянуть за собой в небытие три великих империи. Германскую, Российскую и Османскую. То, что Австро-Венгрия Габсбургов обречена, было ясно любому дальновидному политику уже на следующий день после роковых выстрелов в Майерлинге. Но вовсе не мадьярская спесь или славянский сепаратизм стали корнем ее катастрофы, а появление за троном Франца-Иосифа его племянника Франца-Фердинанда. Став кронпринцем, эрцгерцог задумал глубокое реформирование «Двуединой» в некие Имперские Соединенные Штаты. Во-первых, за счет жесткого и решительного окорота венгерских амбиций. А во-вторых, за счет придания почти равноправного статуса с собственно Австрией ряду прочих национальных территорий Империи.
Утопия, конечно. Не думал же он, что австрийские немцы будут от этого в восторге? Особенно титулованная знать. Но… Поймите: ну, хотел человек, искренне любящий жену и детей, видеть старшего сына если не императором, то королем! Пусть Чехии и Богемии. Если из-за формального мезальянса эрцгерцога, восседающий на троне бессердечный старик лишил его потомков права на Австро-Венгерский престол.
Говорят, что история не имеет сослагательного наклонения. Но что-то подсказывало Петровичу, что пристрели некто Гаврило Принцип не Франца-Фердинанда в Сараево, а одного дряхлого, но чертовски живучего маразматика в Вене, и… И представляющаяся для британского истеблишмента абсолютно необходимой и своевременной, а для элиты Америки и мировых финансистов-кукловодов более чем целесообразной, Великая война осенью 1914-го могла не вспыхнуть… Или не что-то подсказывало, а кто-то? Помнится, на эту тему как-то вскользь в одном из их разговоров проехался Василий…"
Но как-то все будет теперь? Гадать на кофейной гуще бессмысленно. Раз война решена, повод найдется. А в том, что при создавшихся условиях кризис возникнет скорее раньше, чем позже августа 1914-го, их с Балком мнения совпадали. И это означало, что на стабильное военно-морское строительство России отпущено в самом лучшем случае лет шесть-семь. При том, что на старте мы имеем судпром, тотально не готовый строить артиллерийские корабли уровня дредноутов. Что уж говорить про быстроходные «супера», которые должны стать становым хребтом линейного флота в будущей войне. Эти шесть-семь лет и есть главный объективный ограничитель русских планов. Поскольку вступать в дело с нашими наиболее мощными кораблями на стапелях, для страны без «бесконечных золотых патронов» верный путь к катастрофе.
И казалось бы: самое время сконцентрироваться на асимметричном ответе. На том, что дешево и сердито в сравнении со стадами супер-дредноутов, однако позволяет вполне эффективно с ними разбираться. Но… На сцене появляется новый фактор — интерес союзника! В том, что Германия необходима России для ее реформирования и модернизации, Петровича убеждать не требовалось. Он и сам в этом не сомневался. Однако, за все приходится платить. И долями в уставниках, правом на эксплуатацию российских недр, пахотных земель и нашей дешевой рабочей силой, от Рейха не откупишься. Там умеют считать свой интерес. А интерес у кайзеровской Германии глобальный.
«Слава Богу, после нынешнего исхода русско-японской драчки, немец готов азартно зациклиться на заморских владениях и трезубце Нептуна, а не на „Дранг нах Остен“. Что уже подтверждено подписанными у Готланда договорами. Вот только для этого ему понадобится не помощь рядового пехотного Вани. С французами и британцами на полях от Рейна до Луары германская армия и БГШ сами справятся. А понадобится ему союзный русский флот. Как важнейшее слагаемое мирового военно-морского уравнения. Потому отказ царя от строительства новейших линкоров Вильгельм, Альфред и иже с ними, не долго разбираясь в наших побудительных мотивах, воспримут как предательство. Что вскорости и вернет все на круги своя в этой истории, как однажды уже было в нашей. К вящей славе и удовлетворению англо-американских заправил с их инвесторами…»
Таким образом, «Прокрустово ложе», в которое ему необходимо было вписаться со всеми хотелками, выглядело так. С одной стороны, им отпущено максимум семь лет на все про все. С другой, необходимость начинать постройку первой серии новых капитальных кораблей уже завтра, не ожидая коренной модернизации верфей. С третьей, приходилось быть готовым к финансовым ограничениям, что побуждало четко ранжировать цели и приоритеты по важности и срочности.
Хотя в том, что придется пожарным порядком закладывать первую четверку линейных судов, сомнений не было. Это нужно не только флоту и промышленности, это необходимо для большой политики. Оставалась лишь сущая безделица: придумать, как извернуться, чтобы лет через семь-десять корабли эти оставались в первой линии, имея характеристики под стать своим новейшим противникам. И когда Петрович в памятном разговоре с Балком впервые ввернул термин «Могамизация», вообще-то редко чему-либо удивляющийся Василий невольно сделал круглые глаза и попросил: «Давай-ка, отсюда, поподробнее, плиз…»
По отношению к флоту Микадо, мореманские пристрастия Петровича были весьма противоречивы. Он слыл на Цусимском форуме яростным японофобом во всем, что касалось периода Русско-японской войны. Но при всем при этом — одним из самых рафинированных японофилов, применительно к временам Тихоокеанских баталий Второй мировой. Правда, сам он никакого диссонанса не ощущал. И объяснял столь удивительный контраст душевной болью за разгром русского флота в первом случае, а во втором — неприятием того, как изумительно, по восточному каллиграфически красивые, сильнейшие в мире по индивидуальным тактико-техническим данным корабли, были тупо, бездарно угроблены флотоводцами Страны Восходящего Солнца в серии жестоких поражений, преследовавших японских моряков от Мидуэя с Гвадалканалом до последнего похода линкора-камикадзе «Ямато» к Окинаве.
Конечно, бывали и у них успешные сражения. У острова Саво или архипелага Санта-Круз, например. Был хрестоматийный Пирл-Харбор. Но… Как раз эту операцию Петрович и считал за первопричину японской катастрофы на море в той войне, приватно называя командовавшего Соединенным флотом адмирала Ямамото «азартным самоубийцей». Прав ли он был? А вот сами рассудите…
Япония имела промышленный потенциал, уступающий американскому раз в двадцать. Долгий военный конфликт между ними просто обязан был закончиться победой США. Но только у всякой войны есть еще одно измерение, человеческое. В том числе выражающееся в способности общества терпеть огромные жертвы. Предел выносливости древнего японского народа был объективно выше такового у американцев, — молодой, скороспелой нации, воспитанной на культе свобод индивидуума. Но что же сотворил Ямамото, хорошо знающий американские возможности и прекрасно понимающий: если не закончить схватку с США приемлемым миром за полгода, разгром неминуем?
Он притопил в Жемчужной гавани атолла Оаху уже устаревшие американские линкоры, не уничтожив львиную долю их профессиональных экипажей. А если бы вместо этого «бей-беги» японский флот реализовал свои главные наработки трех предыдущих десятилетий — двухдневную Цусиму «некст генерейшн» где-нибудь в водах Филиппинского архипелага — еще до начала линкорной баталии проредив в торпедном бою ночью, а также корабельной и базовой авиацией, неизбежно прибывший туда «на разборки» американский флот? В открытом море.
В этом случае потери янки в моряках и, что крайне важно, в их числе и в палубных летчиках, запросто могли превысить десять тысяч человек! Такая катастрофа заставила бы США задуматься о немедленном прекращении войны, как в свое время Цусима заставила Россию. Громадные потери кадрового состава ВМС для государства по тяжести несоизмеримы с уничтожением или порчей больших железных коробок с пушками. А ведь все дредноуты — жертвы Пирл-Харбора — кроме двух, были оперативно подняты, отремонтированы и уже через каких-то полтора года долбили самураев на побережьях островов и атоллов во время американских десантных операций.
Конечно, адмирал Ямамото был одним из первых флотских военачальников, еще в начале 1930-х прозорливо пришедших к пониманию роли морской авиации, и в первую очередь — палубной, как «могильщика линкоров» в грядущих сражениях флотов. Конечно, это именно он впервые продемонстрировал всему миру, на что способны авианосцы и их самолеты при массированном применении: все-таки, успехи «Свордфишей» в Таранто и во время охоты на «Бисмарка» не были столь масштабны, как по количеству задействованных сил, так и по своим последствиям. Но как раз последствия атаки Пирл-Харбора привели Петровича к мысли, что Исороку-сан, несомненно, один из выдающихся адмиралов Страны Восходящего Солнца, будучи вполне подкованным геополитиком и прекрасным флотоводцем-тактиком, как стратег объективно уступал противостоящим ему Кингу и Нимитцу. Увы, в сравнении с их американскими штабами, японский морской Генштаб также получил по итогам Тихоокеанской войны «неуд».
Но зато японский судпром и разработчики боевых кораблей эпохи Второй мировой свою «четверку с плюсом» заработали честно. Их линейные корабли типа «Ямато», последние типы тяжелых крейсеров, авианосцев и эскадренных миноносцев, без сомнения являлись лучшими в мире представителями своих классов. А гигантские подлодки-авианосцы и авиаматки — носители карликовых субмарин просто не имели иностранных аналогов. Добавьте к этому еще выдающиеся кислородные торпеды и непревзойденные в первые два года войны типы самолетов. Ночные бинокли, внутрикорабельную связь на электретах и много-много чего еще интересного…
Тогда, почему не «пять»? Спросите вы. Если вынести за скобки японское отставание по радарам и радиовзрывателям для снарядов зенитных орудий, автоматизированным «директорам» управления артогнем, была еще и история с миноносцем «Томодзуру», когда из-за его опрокидывания на маневрах во время тайфуна, пришлось экстренно увеличивать ширину корпусов, принимать балласты и усиливать прочностные связи на десятках уже готовых и строившихся кораблей. Очень уж хотелось японским адмиралам «впихнуть невпихуемое» в формате максимума оружия при минимуме водоизмещения плавсостава. И преуспели они в этом так, что несколько типов новейших миноносцев, эсминцев, крейсеров и авианосцев сходили со стапелей с угрожающим катастрофой занижением остойчивости. Но дело тут было не только в банальном азиатском коварстве. Вернее, не столько.
При непосредственном участии уже упомянутого Ямамото, Империя Микадо согласилась на существенные ограничения по количеству и тоннажу своего флота, навязанные ей англо-американцами в Вашингтоне по договору 1920-го года. Чтобы как-то минимизировать последствия этого, в Токио решили, что каждый японский корабль должен быть заведомо сильнее зарубежных аналогов-одноклассников, при этом «съедая» минимум из возможного от разрешенных договором суммарных тысяч тонн.
Отсюда и весьма затратные глубокие модернизации в 1930-х многих кораблей, находящихся в строю. Отсюда и заранее, еще на стадии проектирования, заложенные для строящихся боевых единиц будущие модернизации, в первую очередь касающиеся усиления вооружения, вплоть до перехода его носителя в другой класс. Например, из быстроходной базы подводных лодок в легкий авианосец. Или же из заурядного легкого крейсера в торпедный, с чудовищной батареей из пяти четырехтрубных торпедных аппаратов на каждый борт. Отсюда, наконец, и прямой подлог официальных данных о тоннаже всех новых и модернизированных линкоров, авианосцев и крейсеров, ставший абсолютно беззастенчивым после изгнания страны из Лиги Наций.
И одним из ярчайших примеров такого перехода кораблей из класса в класс, были крейсера типа «Могами». Формально, «по пачпорту», спроектированные и строившиеся как легкие крейсера с мощным для своего класса артвооружением из пятнадцати 155-милиметровых универсальных пушек в пяти трехорудийных башнях, во Вторую мировую они вступили уже с новыми двухорудийными башнями, несущими по паре восьмидюймовок каждая. Что автоматически переводило эти корабли в класс тяжелых крейсеров, увеличив их число на четыре киля в сравнении с разрешенным по Вашингтонскому договору.
Но «пущенный в народ» Петровичем термин «Могамизация», по отношению к тому, что он задумал в отношении первой по окончании войны на Дальнем Востоке серии капитальных кораблей, подразумевал нечто заведомо большее, чем то, что провернули в известной ему истории японцы со своими крейсерами этого типа.
Понятно, что промышленность России была пока абсолютно не готова к постройке чего-то, приближающегося по своим тактико-техническим характеристикам к «Эрзац "Йорку», недостроенному последнему линейному крейсеру германцев, а точнее, к первому быстроходному линкору. Или к «Нагато» с «Мэрилендом», в известной Петровичу истории заложенным на верфях Японии и США в роковой год двух революций, погрузивших нашу страну и ее народы в пучину невиданного доселе братоубийственного хаоса.
Правда, к созданию турбинных или турбо-электрических гигантов под тридцать тысяч тонн стандартного водоизмещения с 16-дюймовыми орудиями в 1905-м году не мог приступить никто: ни англичане, ни немцы, ни японцы, ни американцы. Поскольку Фишеровский «Дредноут», давший своим появлением старт самой знаменитой в истории гонке вооружений и технологий, еще только строился. К тому же, если Великая война здесь разразится раньше, возможно, что до выхода на арену подобных последним японским и американским «суперам» стальных чудовищ дело вообще не дойдет.
Тем не менее, готовиться к встрече с таким противником необходимо. И понятно, что с помощью крейсерской субмарины или палубного торпедоносца решить эту проблему по методу Давида в отношении Голиафа будет гораздо проще. Однако, по вышеозначенным причинам, а также потому, что яростная «линкорная гонка» всех прочих крупных мировых игроков для России, с точки зрения его послезнания, объективно выгодна, отказаться полностью от ввода в строй новых линкоров не представлялось возможным. А раз так, значит надо постараться «и на елку залезть, и попку не поколоть». А именно: удовлетворив союзника, показать вероятным противникам, что «мы, как все», но при этом угрохать на дредноутостроение лишь разумный минимум-миниморум затрат.
Поскольку линкоры — артиллерийские корабли, самый первый вопрос, на который Петровичу предстояло ответить: какие пушки должны будут на них стоять? Хотя… тут-то ему и придумывать было нечего! Ибо — домашняя заготовочка: в шкуру Руднева он угодил уже вполне убежденным в том, что для решения любых мыслимых «линкорных» задач периода Первой мировой нам достаточно лейнированной 14-дюймовки в пятьдесят калибров длиной с надежным и быстрым затвором. Проблема была только в том, как исхитриться втиснуть не меньше восьми таких стволов в пароход 1905-го года закладки. «В лоб» эта задача не решалась.
Балтийский и Адмиралтейский заводы пока способны на строительство корабля максимум под семнадцать тысяч тонн водоизмещения при его длине не более ста сорока метров. Черноморские, в Севастополе и Николаеве, не смогут даже и этого. Объективные граничные условия позволяли построить пару линкоров типа американского «Мичигана» с восемью двенадцатидюймовками в четырех башнях и скоростью типового броненосца начала столетия в восемнадцать узлов. Или нечто, с более мощной энергоустановкой, но максимум с тремя башнями главного калибра. К 1914-му году оба варианта выглядели бы рахитичными. Выбрасывать время и деньги на подобные эксперименты Петрович считал недопустимым.
Но! У медали была оборотная сторона: прямо сейчас взять, да и развернуть строительство кораблей, которые окажутся объективно сильнее британских «Дредноута» и «Инвинсибла», также ошибочно. Это подстегнет гонку калибров, размеров, скоростей. И в результате к сверхдредноутам, вроде вышеупомянутых «Нагато» и «Мериленда», англо-саксонские флоты придут уже лет через семь, а не через пятнадцать. А если осторожничающий и считающий каждый пфенниг Тирпиц еще и засидится на старте со всеми вытекающими?.. Короче, такой расклад не устраивал. Категорически. И что же оставалось делать? Естественно, мудрить!
И уж он намудрил. Да, так, что в тот самый момент, когда Петрович бодро и азартно завершил изложение своего плана «Z» первой живой душе в этом мире, реакцию означенной души искренне и беспощадно отразили глаза Василия Балка. Хорошо, пальцем у виска не покрутил… В воздухе на несколько секунд повисла наэлектризованная тишина, а затем его товарищ по несчастью, собутыльник и куратор как-то подозрительно тихо и вежливо осведомился: