Бей. Беги. Замри: читать начало книги онлайн

Анна собирается спать. Она достает из ящика прикроватной тумбочки старую коробочку с лексомилом. Поскольку давно его не принимала, проверяет срок годности, прежде чем проглотить таблетку. Она думает о том, удастся ли ее сыну сегодня заснуть. Напуган ли он? Что ел и пил? Получил ли вещи, которые она принесла? Один ли он в камере? И в камере ли он? Есть ли там кровать или хотя бы матрас, простыни, подушка? Удалось ли ему почистить зубы? Есть ли дверь в туалете?

Столько всего, что она не спросила у адвоката. А теперь уже слишком поздно звонить ей.

Лексомил начинает действовать – и она засыпает, словно отгородившись от всего стеной.

Что Анне понравилось больше всего, когда она впервые оказалась тут (родители Юго еще жили здесь, и это было нечто вроде официального знакомства; Анна помнит все, будто это было вчера: тогда она тщательно выбрала одежду – белую юбку и льняную блузку, – но из надкушенной вишенки брызнул сок, попал ей на юбку, и весь день она умирала от неловкости и мялась, пытаясь скрыть пятно), что совершенно заворожило ее, так это расположение дома – на возвышенности, откуда открывался вид на побережье. Анну никогда не привлекала близость к морю, куда с апреля по октябрь стекались толпы отдыхающих. Но на этом холме она чувствовала себя в безопасности – вдали от всего и от всех. Она видела перед собой не величественную виллу, а укрепленную крепость, которой правили могущественные люди. Когда Готье, устав от южной жары, переехали в Биарриц и предложили Юго занять виллу, у Анны словно выросли крылья. Она понимала, что не она хозяйка этого дома. Знала: все это еще нужно заслужить, и заслужить тяжелым трудом – как тем молодым актрисам, которые за бешеные деньги берут напрокат дизайнерские платья, чтобы пройтись по красной дорожке в ожидании того времени, когда модные дома начнут драться за возможность одевать их. Но каждый раз, останавливая машину у ограды, под тихо колышущимися кронами высоких деревьев, она чувствовала, как крепнет ее решимость. Все теперь казалось возможным, доступным, обещанным ей. Даже сегодня, петляя по шоссе и глядя в зеркало заднего вида на то, как редеют дома, как становится гуще сосновый лес, как приближается вершина холма, она испытывала эйфорию великих побед.

Для Лео все обстояло иначе. В детстве мать повсюду брала его с собой. Они вместе проезжали огромные расстояния – из школы на занятия дзюдо или на уроки музыки (а позже – в теннисный клуб), на прием к педиатру или к стоматологу, на чаепитие по случаю чьего-то дня рождения или к парикмахеру. В тринадцать лет Лео захотел больше независимости. Юго и Анна подарили ему велосипед, но толку от него было немного, ведь подъем от Городка до их дома был очень крутым. Лео начал ненавидеть это место, которое мешало ему общаться с друзьями так часто, как ему хотелось. Иногда он даже ненавидел родителей, которые постоянно твердили, как ему повезло жить в таком раю. Он чувствовал, что его не понимают, в ярости исписывал целые страницы, но потом комкал и выбрасывал их. Что-то удерживало его от прямого столкновения с матерью – что-то, чему он не смог бы дать имя. Он отказывался причинять ей боль. Перейдя в лицей, он потребовал купить ему мопед – на таких ездили почти все местные подростки, не желавшие бесконечно трястись в автобусе. Анна уступила. Ее жизнь и жизнь сына разделились. Закончились их долгие беседы, когда Лео задавал вопросы о том, как устроен мир (садясь в машину, они включали радио и обсуждали услышанное), когда делился с ней радостями или рассказывал о ссорах с друзьями, когда возмущался какой-нибудь несправедливостью или передразнивал ворчливого учителя. Принимая самостоятельность Лео, Анна осознанно отказывалась от маленького, тайного и уютного места, от обитого велюром кресла, сидя в котором она наблюдала за жизнью сына. Они отдалились друг от друга не только душой, но и телом. Лео начал стесняться физического контакта с родителями. Объятия становились все реже, целуя Анну, он едва прикасался к ней губами. Анну это не удивляло, но тем не менее причиняло боль.

А потом, в новой школе, которую они так долго выбирали и выбрали наконец из-за ее хорошей репутации и прекрасных показателей, Лео познакомился с Тимом, а Анна – с Аликс. Их с Лео пути не слились опять воедино, но все-таки вновь пересеклись. Это были не прежние тесные отношения, их вселенные продолжали существовать порознь, но все-таки двойная дружба детей и взрослых открывала новые перспективы, и когда обе пары обедали с сыновьями или брали их по воскресеньям на морскую прогулку, ее переполняло удивительное чувство гармонии и гордости.

Они поссорились, хотя не ссорились почти никогда. У Юго больше нет сил: Анна поставила будильник на полшестого утра и хочет ехать в полицию к семи. Лео повезут в суд! Значит, нужно быть там, и они смогут увидеть его хотя бы мельком. Но как считать двадцать четыре часа с момента задержания – со времени ареста или с того момента, когда задержанного привозят в участок? Еще один вопрос, который она не решилась задать адвокату. И за это готова влепить себе пощечину.

Она все продумала, рассчитала, учла все обстоятельства, и семь утра кажется ей самым разумным временем.

Юго находит ее план идиотским. Торчать перед участком с раннего утра и почти наверняка просто потерять время? Ему не понравилось агрессивное выражение лица Анны, когда он высказал свои опасения. Да что она себе воображает? Что ему плевать на сына? Но Анна ничего себе не воображала. Она больше не в состоянии воображать. Лео напуган, он там один – это единственное, о чем она может думать.

Их занимают прямо противоположные вещи. Юго невыносимо представлять себе дрожащего сына. Ему необходимо верить в Лео, в его стойкость. Разве это значит, что он меньше любит его? Неужели жена думает, что чувства есть только у нее? Он научил сына тому, чему учили его, а до него – его отца, а еще раньше – деда. Она тогда, кажется, не возражала против этого принципа: не ныть по пустякам, ведь рано или поздно мальчикам приходится отправляться на войну или на охоту.

Анна горько усмехается. Война и охота – это ей хорошо знакомо.

Они ждут больше часа, он – облокотившись на руль, она – снаружи, прислонившись к капоту. Проходит полицейский, смотрит на них: фармацевт и заместитель мэра, ну и ну!

Проходит час с четвертью, и наконец из-за главного здания слышится шум двигателя. Юго подскакивает, Анна вздрагивает, ее сердце сжимается. Фургон приближается, сбрасывает скорость – водителю нужно убедиться, что он сможет проехать. Крик Анны пробивает металлические стенки. Лео! Неясный силуэт приближается к зарешеченному окошку, Анна ловит взгляд сына, пытается передать ему всю любовь, что у нее есть, это длится секунду, вспышка ядерного взрыва, и все кончено, фургон уехал. Все, что им остается, – тоже поехать в суд.

Мэтр Хамади предупреждает: Лео вызовут, но когда – неизвестно. В суде свой распорядок, и от нее тут ничего не зависит.

Сложив на груди руки, сжав колени, Анна разглядывает сидящих рядом людей, у всех них есть что-то общее – измученные, усталые лица. Ей здесь не по себе. Юго то и дело бросает взгляд на свои часы с позолоченным циферблатом, иногда встает, разминает ноги, открывает игру на телефоне. В его ушах со вчерашнего дня звучат упреки матери. Она сказала, что он пустил воспитание Лео на самотек. «Ошибки сыновей – это ошибки отцов». Он постоянно возвращается к этой фразе, которую Анне передавать не стал.

Время тянется, каждый думает о своем.

Начались ли слушания? Будет ли суд расположен к Лео?

Их сын уже стоит перед судьей. Стоит прямо, хотя спину у него сводит, ноги затекли, сознание путается. Он борется с желанием зевнуть, пытается сосредоточиться на том, что его окружает. Как ни странно, но время, предшествовавшее этому моменту, подействовало на него как анестезия. Он больше не чувствует ни тоски, ни боли, лишь неизвестность давит на него. Обстановка здесь спокойная, ничем не примечательный кабинет с полузасохшими растениями, начатая пачка печенья, холодный кофе. И потом, судья молод. Лео дал бы ему лет тридцать. Это хороший знак, убеждает он себя. Ему кажется, что испытания подходят к концу. Этот допрос – облегчение. Он готов рассказать все, раскрыть каждую деталь – хотя адвокат советовала не вдаваться в подробности. Ему нечего скрывать! Лео говорит то же, что и в полиции: он оказался там случайно. Да, он ударил, он этого не отрицает, но сделал это инстинктивно, он защищал свою девушку, не хотел никому навредить и не осознавал последствий своего поступка. Тяжелая цепь с замком, которая лежала между двумя книгами в рюкзаке, – от его велосипеда, который он хотел отдать Ноэми. Он сожалеет, что так увлекся. Он хотел бы загладить свою вину и вернуться к обычной жизни, к своему будущему. Вновь и вновь он повторяет, что сожалеет, сожалеет, очень сожалеет.

Судья задумчиво кивает.

Потом усталым голосом сообщает, что Лео предъявлено обвинение и дело будет передано судье по вопросам свобод и содержания под стражей[8].

Юго и Анна ждали больше трех часов. Они изнемогают от бездействия, одурели от окружающего их плотного, непрекращающегося гула разговоров, от внезапно доносящихся откуда-то громких голосов, от скрипа дверей, от неожиданных звонков, но наконец мэтр Хамади возвращается. По ее походке, по решительному стуку каблуков Анна понимает, что дело сдвинулось с мертвой точки. В обманчивом солнечном свете, проникающем в огромные окна, кружится пыль, поднятая сквозняками, в горле першит. Анна слушает адвоката, та смущенно и монотонно говорит о необходимости готовиться к худшему.

«Так что, поймите правильно…»

«Серьезность произошедшего…»

«Риски освобождения из-под стражи, о которых упомянул судья…»

«Ходатайство об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, предстоящее судебное заседание, на котором будет принято решение…»

Анна, оглушенная, прислоняется к стене. Перед глазами у нее мелькают белые пятна.

– Но вы сможете его увидеть, – добавляет мэтр Хамади, словно в утешение. – Слушание будет публичным. Вы сможете присутствовать, если обещаете хранить молчание и ни под каким предлогом не попытаетесь заговорить с сыном.

В 13:30 Анна и Юго входят в крошечное помещение, в котором пахнет чем-то затхлым. Судья по вопросам свобод и содержания под стражей, лет пятидесяти, уже заняла свое место, рядом с ней – секретарь и прокурор. Юго накрывает руку жены своей рукой. Открывается боковая дверь, двое полицейских вводят Лео. Он снова в наручниках. Лео смотрит на родителей, ему стыдно, что он заставляет их терпеть такое унижение. Сможет ли он после такого сохранить их доверие? Видеть их совсем рядом, напряженных и несчастных, мучительно. Но судья уже проверяет его личность, напоминает о порядке заседания и о том, в чем Лео обвиняют. Термин «умышленное нанесение вреда» вонзается в сердце Анны, словно нож. Затем прокурор произносит пламенную речь, возмущенно обвиняет Лео во лжи, в преднамеренности совершенного им поступка, в притворном раскаянии, пытается представить его как «одного из тех не контролирующих себя молодых людей», которые злоупотребляют алкоголем и наркотиками и сеют хаос ради своих амбиций. В заключение он громко требует продлить содержание Лео под стражей, так как, оказавшись на свободе, тот может не только вновь нарушить общественный порядок, но и оказать давление на свидетелей или вступить с ними в сговор.

– Ваша честь, отправить этого юношу под домашний арест, – горячо говорит он, – все равно что бросить динамитную шашку в пороховой склад! Уверен, вы не станете так рисковать!

Анна и Юго ошеломлены. У гротескного портрета, который так небрежно набросал прокурор, нет ни малейшего сходства с их сыном. Они смотрят на мэтра Хамади, надеясь на чудо, на неожиданный поворот, надеясь услышать блестящую и смелую речь вроде тех, что звучат на крупных судебных процессах, но адвокат выдает лишь предсказуемый набор аргументов: она описывает Лео как обычного старшеклассника, жертву неудачного стечения обстоятельств, она даже допускает, что он мог «позволить себе выйти за рамки, но какой подросток не совершает подобного в этом возрасте?».

[8] Особая специализация французских судей, в юрисдикции которых – выносить вердикт о мере пресечения задержанного, продлении срока содержания под стражей, ночных обысках, прослушивании телефонных разговоров и т. п.