Последние рыцари: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СИМО МАТАВУЛЬ

Творчество С. Матавуля падает на годы расцвета сербского критического реализма. В одно время с ним живут и работают такие крупнейшие мастера слова, как С. Сремац, М. Глишич, Л. Лазаревич.

Современники ставили Матавуля на одно из первых мест среди сербских прозаиков, а его роман «Баконя фра Брне» считали лучшим реалистическим сербским романом. Эта оценка не потеряла своего значения и в наши дни. С. Матавуль по-прежнему стоит в первом ряду классиков сербской реалистической литературы.

Симо Матавуль родился в Шибенике, в той самой Далмации, которая впоследствии вдохновила писателя на создание его лучших произведений. Отец писателя держал лавку, и уже в детские годы будущий писатель накопил много ярких впечатлений из жизни самых разнообразных социальных слоев югославского Приморья — края рыбаков и мореходов, последних «рыцарей» средневековой аристократии и предприимчивых дельцов нового времени, края нищеты и горя, наивных, патриархальных нравов, которые безжалостно и бесцеремонно попирал и растлевал господин Капитал.

Матавуль рано потерял отца, семья осталась без средств, но матери удалось открыть мастерскую народного костюма, и юноша смог продолжать образование. Симо, предпочитавший итальянскую беллетристику учебникам, а лихие мальчишеские шалости — домашним урокам, закончил начальную сербско-итальянскую школу и четыре класса гимназии далеко не блестяще, и мать решила сделать его торговцем. Однако Симо и на этом поприще не преуспел. «Пусть идет в монахи, раз ни на что другое не годен», — решила мать и отдала сына на воспитание дяде — игумену православного монастыря в Крупе. Таким образом, писатель на собственном жизненном опыте познал среду церковников, о которой, в ее католическом варианте, он с такой жизненной правдивостью рассказал на страницах романа о Баконе.

Однако, в отличие от своего героя, он после четырехлетнего искуса так и не удостоился «чина ангельского» и не сделался монахом. Игумен, увидев, что племянник вместо жития святых запоем читает романы, и даже греховного Поля де Кока, освободил его от монастырского полузатворничества, и Симо поступил в Задарскую учительскую школу, директором которой был поэт Степан Бузолич (1830—1894). С. Бузоличу удалось приохотить юношу к учению, привить ему любовь к книгам, к величайшим писателям итальянской литературы — Данте и Ариосто. Будучи человеком глубоко религиозным, Бузолич пытался вернуть «неудавшегося монаха» к богу, но, хотя Матавуль по его рекомендации и прочел много религиозной литературы, эта попытка не увенчалась успехом. Окончив школу в 1871 году, Матавуль становится учителем в сербских селах Северной Далмации. Перед писателем раскрывается новая сфера народной жизни — трагические судьбы и скорбный труд далматинского крестьянства.

Здесь он близко знакомится с молодым юристом, пламенным патриотом Савой Белановичем (1850—1897), будущим издателем газеты «Српски лист», впоследствии «Српски глас», которая немало способствовала формированию национального сознания далматинских сербов. Многовековое венецианское владычество на грани XVIII и XIX столетий сменилось в Далмации австро-венгерским. Австро-венгерская военщина закрепила старые формы гнета и ввела новые. Сложность и противоречивость политической ситуации в Далмации усугублялась сербско-хорватской рознью, которую разжигала католическая церковь. Матавуль не стал сторонником сербской партии, основанной С. Белановичем, который мечтал о политическом и культурном единении всех сербов независимо от вероисповедания.

Учительствуя в селе Ислам, Матавуль сближается с графом Илией Деде-Янковичем Митровичем, старым вольтерьянцем, ярым русофилом и одним из активных организаторов сербской партии в Далмации. Граф помогает молодому учителю в совершенстве овладеть итальянским и французским языками, и перед юношей открываются богатства произведений Жорж Санд, Бальзака, Мопассана. Двадцатилетний Матавуль пробует свои силы в поэтическом творчестве и летом 1873 года в задарской газете «Народни лист» выступает с поэмой «Ночь перед Иваном Купалой», опирающейся на богатейший сербский фольклор, памятливой хранительницей и замечательной исполнительницей которого была мать писателя.

С 1874 года Матавуль преподает итальянский язык в Герцегновской школе моряков. Одновременно он сам проходит новый важнейший курс жизненной школы, которым стало для него Герцеговинское восстание 1875 года.

Национально-освободительная борьба сербского народа против турецких поработителей, хозяйничавших в Боснии и Герцеговине, носила антифеодальный характер. Повстанцы уничтожали помещичьи усадьбы, предавали огню документы помещичьего «права», судебные приговоры и протоколы. Руководители восстания разработали «усташский символ веры», последующие поколения провозгласили его «народным евангелием». Восставшие заявляли, что вовсе не собираются менять «некрещеного эфенди-чалмоносца на крещеного и холеного барина в цилиндре»[1]. Они стремились не только к разрешению многовекового национального вопроса, но и к передаче всей земли крестьянским общинам.

Высшей властью в государстве повстанцы намеревались наделить Народную скупщину, избранную всеми совершеннолетними гражданами. Они боролись — и это особенно привлекало демократическую интеллигенцию — за неограниченную свободу слова и печати.

Многие из двадцати пяти заповедей «евангелия» — отделение церкви от государства, решительное сокращение аппарата чиновников, особенно высокопоставленных, и т. д. — близки идеям Парижской коммуны, потопленной в крови всего лишь за несколько лет до Герцеговинского восстания. Не удивительно, что к восстанию примкнули русские нигилисты. Они шли в бой, распевая революционные песни, и австрийские «конституционные» власти видели в них опаснейших «коммунистов» и «социалистов». Участвовали в восстании и гарибальдийцы, которые, проходя в красных рубахах по улицам Котора или Дубровника, провозглашали: «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует коммуна!»

Атмосфера восстания — надежды на близкое освобождение, приход в город итальянских и русских добровольцев, организация по всей Далмации комитетов помощи повстанцам, оборудование в школе моряков склада оружия и т. д. — захватывает и Матавуля; он вступает в один из отрядов и участвует в Невесинском восстании. «Милый брат! — писал он перед отъездом в Герцеговину своему другу. — Когда ты получишь это письмо, я уже буду сражаться под Требинем. Иду, брат, бороться за мою любимую идею, за свободу Сербии». Однако очень скоро, столкнувшись с неразберихой и разбродом среди руководителей восстания, увидев, какое участие в нем принимает Австро-Венгрия, рассчитывавшая использовать движение в своих экспансионистских целях, Матавуль охладевает к восстанию. И действительно, на Берлинском конгрессе (1878 г.) с помощью европейской дипломатии Австро-Венгрии удалось добиться пересмотра Сан-Стефанского (1878 г.) договора между Россией и Турцией и получить право на аннексию Боснии и Герцеговины. Таким образом, турецкий гнет лишь сменился австро-венгерским. Через двадцать лет писатель создает одну из лучших своих новелл, «Слепую силу», в которой расскажет о трагическом прозрении многих патриотов.

Семь лет (с конца 1874 до конца 1881 г.) — бурные годы народных движений, дипломатических акций, войн — Матавуль принимает активное участие в решающих для судьбы его народа событиях. Одновременно Матавуль продолжает серьезно заниматься литературой. Он упорно овладевает сербским литературным языком, свободным от провинциализмов и варваризмов, которыми был особенно засорен язык далматинского Приморья.

Эти годы он впоследствии охарактеризует как «лучшую пору своей юности, проведенную в чудеснейшем краю сербской земли… в условиях и обстоятельствах, лучше которых нельзя себе представить для юноши, склонного к сочинительству»[3]. Сюжеты таких его произведений, как уже упоминавшаяся «Слепая сила», «Островитянка», «Новый Свет в старом Розопеке» и других, почерпнуты им «из того времени и той среды».

В конце 1881 года, в канун второго Бокельского антиавстрийского восстания, Матавуль вынужден бежать в Черногорию. Матавуль не только разделял общее увлечение далматинцев героической Черногорией, но и сражался в их рядах против турок в 1877 году. В Цетине он провел в общей сложности около десяти лет, будучи преподавателем гимназии, наставником престолонаследника Данилы, главным инспектором начальных школ и редактором газеты «Глас црногорца». Здесь Матавуль тесно сошелся с русскими интеллигентами, и в первую очередь с известным русским историком и этнографом П. А. Ровинским (1831—1903); под его руководством он принялся за изучение русского языка и русских писателей, произведения которых хранились в библиотеке знаменитого правителя Черногории поэта Петра Негоша. В своих «Записках писателя», книге увлекательной и мудрой, Матавуль так пишет о русской литературе:

Находясь в Цетине, Матавуль выпустил свои первые сборники новелл — «Из Черногории и Приморья» (I, 1888; II, 1889), куда вошли «Святая месть» и «Островитянка», публикуемые в настоящем издании. Кроме того, в это время его рассказы начали часто появляться на страницах черногорских и сербских журналов и газет.

Черногорию, ставшую его второй родиной, Матавуль покидает уже известным писателем и переезжает в Белград. Он зарабатывает на жизнь, служа в гимназии, затем в пресс-бюро министерства иностранных дел. Два раза его выгоняют со службы по подозрению в антидинастической деятельности. И только в конце жизни, поправив свои материальные дела после женитьбы, он смог наконец целиком отдаться литературному творчеству. Но это случилось за семь лет до смерти.

Симо Матавуль был одним из самых образованных сербских писателей своего времени. Непревзойденный, наряду со Стеваном Сремацем, знаток сербского языка, всех его наречий и диалектов, он владел итальянским, французским, английским и русским. Поэт, драматург, прозаик, фельетонист, очеркист, литературный критик, он выступал и как переводчик. Ему принадлежат переводы «Холодного дома» Чарльза Диккенса, ряда произведений Золя, Мопассана, Мольера и других писателей.

В югославском литературоведении распространено мнение, что на писателя более всего влияли французские новеллисты. Матавуль — глубоко оригинальный художник, но если уж говорить о наиболее плодотворном влиянии на него, то в первую очередь следует назвать Гоголя, без художественных открытий которого многое было бы невозможно в творчестве и Матавуля, и его старшего современника Сремаца. Об этом свидетельствуют и его собственные высказывания. Именно русская критическая мысль, произведения русских писателей вдохновили Матавуля на такое определение общественной миссии художника слова:

В творчестве Гоголя Матавуль видел вершину социальной сатиры, называл идеальными пути, по которым шли Белинский, Тургенев, Некрасов, Добролюбов, Толстой. Отмечал он и великую роль, принадлежащую русской литературе в раскрепощении крестьян.

Матавуль резко выступал против теории «искусства для искусства»; всю свою жизнь он был верен заповедям общественного служения искусства. В статье, озаглавленной «Враги искусства» (1895), писатель сурово осуждал «тех писателей, кто думает, что суть искусства — в его форме, что красота фразы, строй строфы, оригинальность изображения» гораздо важнее дела воспитания человека.

В 1891 году Матавуль опубликовал статью «Мысли Ивана Гончарова о художественной литературе», где изложил, творчески с ними солидаризируясь, основные принципы реализма, высказанные И. А. Гончаровым в известной статье «Лучше поздно, чем никогда».

Эстетическая мысль Матавуля развивалась неровно, порой путано. Совсем не понял писатель теоретического наследия Чернышевского, отождествляя его с воззрениями Писарева; несправедливы некоторые его суждения о Чехове и Горьком. Но, несмотря на все ошибки и заблуждения, писатель оставался верен лучшим реалистическим и демократическим традициям русской и мировой литературы.

В маленькой, отсталой в то время Сербии Матавуль писал:

Матавуль начал как поэт и очеркист. Работа над очерком «Наши нищие» (1881) послужила своеобразной подготовкой писателя к художественной прозе. Матавуль как бы заготавливал впрок сюжеты, образы, типы, оттачивал свой гибкий и выразительный язык. Первый роман Матавуля — «Ускок» (1891), в свою очередь, близок к очерку, столько в нем списанных с натуры чисто этнографических зарисовок и бытовых картин из жизни Черногории. Фольклорная основа «Ускока», сюжет которого еще опирается в значительной мере на народные легенды и поверья, отражает романтическое начало художественного миросозерцания Матавуля.

Произведения Симо Матавуля — это энциклопедия народной жизни: ее традиций, обычаев, обрядов и суеверий. Романтические мотивы творчества Матавуля уходят корнями своими в народную толщу, отражают характер, обстоятельства и условия жизни народа, исторически сложившиеся на его родине. Своеобразный ключ к пониманию этой особенности его писательской палитры дает художник на первых страницах своих «Записок».

В сугубо романтическом плане, как и большинству его современников, представлялась Матавулю до поры до времени и Черногория с ее неприступными скалами, суровым общинно-патриархальным строем жизни, героическими традициями, непреклонной волей народа-воина к свободе.

Крупнейшие сербские писатели Я. Веселинович, Л. Лазаревич, С. Сремац, М. Глишич, не принимая капитализма, в борьбе с порожденными им явлениями идеализировали прошлое, пытались вернуть отживавшие к тому времени формы патриархальной жизни, воспевали их. Матавуль очень недолго следует этой традиции. Живя в самой гуще народной жизни, хорошо зная ее красоту и своеобразие, он в то же время не мог не видеть нищеты, отсталости, нередко дикости нравов, повальной неграмотности, и он хотел писать именно об этом. Надо иметь в виду, что в это время — в пору подъема национальной активности, неприкосновенности и святости всего народного — писать о каких-либо отрицательных сторонах жизни народа многим представлялось непатриотичным. Однако Матавуль пошел по этому пути — пути реалистического отражения жизни во всей ее часто противоречивой полноте.

Лучшие из его ранних новелл — «Святая месть», «На чужбину», «Островитянка». В «Святой мести» (1886) писатель еще любуется пусть безрассудной, но красивой и самоотверженной верностью молодого черногорца заветам дедов. В новелле «На чужбину» (1889) перед нами уже не воины, с детских лет не расстающиеся с винтовками, а обездоленные люди, едущие в чужие крае продавать свой труд, чтобы прокормить себя и свои семьи. Таково было настоящее Черногории.

[1] Васо Пелагић, Историја босанско-херцеговачке буне, Сарајево, 1953, стр. 132.

[3] «Сабрана дела», т. IV, стр. 80.