Рысюхин, шампанского!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Или просто в морду.

— Опытный, скотина эдакая…

«Ишь, как возбудились! При этом я уверен — каждый раз хоть кто-то, хоть что-то, но тырит „на память“, даже не считая это воровством».

После такого захода с объединившим всех возмущением разговор завязался как-то сам собой. Выяснилось, что барон Гребешков носит свою фамилию действительно в честь моллюска и родом с Дальнего Востока. Он также обнаружил тонкое место, выкупил участок, под видом обычного расширения владений, и построил там портал. Его изнанка на нулевом уровне представляла собой тропический остров размером примерно три на пять километров, покрытый отчасти джунглями, отчасти — скалами. Первый и второй уровень представляли собой просто море, без островов, но на первом была отмель глубиной около метра, зато море — холодное, на втором море тёплое, но без единого клочка тверди вблизи места перехода. Гребешков, чьи владения на лице лежали на границе зоны вечной мерзлоты, так, что семьдесят процентов земель были «мерзотными», тропическому острову был искренне рад, планируя полностью очистить его от исходной флоры и фауны, засадив фруктовыми плантациями. В целом уровень его доходов и амбиций был примерно таким же, как у нас с папой года три назад — он даже на строительство портала в минимальной конфигурации брал кредит в банке. Барон рассчитывал выйти на доход семьдесят — сто тысяч в год, после чего, накопив денег, нанять магов тверди, чтобы снести скалы и из этого грунта построить насыпь на первом уровне изнанки, а затем попробовать сделать на искусственном острове базу для рыбаков. В общем, много реалистичных, приземлённых планов.

Я так понял, моя присяга задержалась из-за того, что нас с ним собирались приводить к ней вместе, а Гребешков (кстати, барон уже в третьем поколении) не просто долго добирался, но по пути умудрился попасть под прорыв, получить ранение и долго лечился — раны, нанесённые изнаночными тварями, порой очень трудно поддаются усилиям целителей.

Офицеры были из числа отличившихся на закрытии прорывов и на границе, гражданские — чиновниками, проявившими выдающиеся успехи при ликвидации последствий стихийных бедствий и прорывов. Слово за слово, армейские байки сменялись студенческими, кто-то узнал во мне автора «Надежды», что перевело разговор на культуру и искусство. Потом Гребешков стал расспрашивать меня про мою изнанку, потом возник спор о качествах клинков между офицерами — пришлось как магу металла и кристаллов вмешаться в разговор. Словом, напряжение как-то незаметно ушло — или по крайней мере ослабло. И, да — дед почти угадал: в зал для приёмов нас позвали в начале первого, и ещё там мы ждали Императора около получаса. За это время ушедшее было напряжение вернулось с лихвой.

Наконец церемониймейстер, или как его там, дед со своими хохмочками и вовсе обзывает его шпрехшталмейстером, словно мы в цирке, объявил о выходе Государя. Шум в зале мгновенно смолк, словно выключили, и все повернулись лицом в одну сторону. Мы, награждаемые и присягающие, повернулись туда же. Узнаваемый по портретам и одновременно неуловимо от них отличающийся Император вошёл в зал отнюдь не величавым парадным шагом, а быстрой целеустремлённой походкой. За ним двигались три сановника, один из них, судя по форме — военный министр, двух других я в лицо не знал. Они продолжали переговариваться за спиной Государя и, кажется, даже переругивались немного, но старались сдерживаться. Пётр Алексеевич поднялся на тронной возвышение, но садиться не стал, остановился рядом с парадным креслом, опершись правой рукой на подлокотник. В этот момент сановники замолчали, а Император обратился к залу:

— Господа, дамы. Сегодня мы собрались здесь, дабы возвысить достойных, наградить отличившихся и принять клятвы у верных. Я рад, что ни те, ни другие, ни третьи не иссякают в Нашей Империи. А больше всего рад, что сегодня никого не придётся награждать посмертно. Приступим же!

Если первые две фразы были явно ритуально-протокольными, то третья — от души. Откуда-то из-за спин свиты Императора вышел человек, который вызывал награждаемых и, пока те шли к Императору, кратко зачитывал формулу награждения — за что и чем. Потом один из сановников или — очень редко — сам Император вручали награду и документ о награждении. Следовала краткая беседа с Государем — когда в полный голос, а когда и тихо, не для лишних ушей, и вызывался следующий, а сияющий награждённый возвращался в наши ряды. Одному из чиновников неожиданно для него и коллег за, как было сказано, «действия, послужившие к спасению жизней и здоровья множества подданных Наших и Государева имущества» вручили не просто ожидаемый орден, но — с жезлами. А уж когда Император отдельно поблагодарил за решительность действий и отметил это кабинетским подарком — такими же, как у меня, часами с вензелем — награждаемый чуть сознание не потерял от избытка чувств. Такой подарок, напомню, означает Высочайшее благоволение и амнистию за все прегрешения, исключая государственную измену и умышленное убийство. Видимо, эта самая «решительность» была сопряжена с нарушением некоторых правил у уложений, что явно тревожило награждаемого.

Двое военных, штабс-капитан и поручик, оказались сослуживцами из приграничного гарнизона. Они, как следовало из наградных документов, узнав о набеге людоловов-кочевников с малым отрядом бросились в погоню, опередили бандитов и приняли бой на границе, сражаясь три часа в полном окружении (с той стороны у банды была поддержка), пока подошедшее подкрепление не размотало банду, а затем и нанесли по приказу штабс-капитана «вразумляющий» (так и написали в документах!) удар по сопредельной территории. Причём старший из офицеров и был тем, за кого Император радовался, что награждать будет не посмертно — тот сорвал источник и две недели находился в коме, пока врачи латали тонкие тела. Офицер даже потерял уровни, сохранив дарованный богами потенциал, и теперь ему предстояло снова брать второй барьер. Он, помимо ордена и новых погон, получил приглашение в какой-то особый учебный центр в Карелии для быстрого и качественного восстановления уровня[1].

Нас с коллегой-бароном оставили на десерт, всё в соответствии с озвученной формулой: сперва — возвышение, пропущенное за отсутствием возвышаемых, то есть — получающих дворянство либо титул, потом — награждение и в заключение — присяга. Причём из принципа старшинства, от младшего, мне предстояло идти первому. От волнения я боялся забыть текст клятвы (что с дедом и моей новой памятью было попросту невозможно, но всё равно — боялся) и даже не слышал толком, как именно меня представляют публике, разобрал только начало, про «владетельный барон Рысюхин», а дальше — просто звуковой фон из знакомых слов, не складывающихся в предложения. Слух включился нормально только при обращении о мне (ко мне!) Петра Алексеевича:

— Готов ли ты, барон, присягнуть на верность мне за себя и за свой род?

— Готов, Ваше Императорское Величество!

— Отныне и впредь прошу опускать «Императорское» в титуловании. В конце концов, мы оба владетели, своего рода — коллеги, можно сказать.

Судя по смешкам в свите в конце Император слегка пошутил, но распоряжение (пусть и со словом «прошу») было высказано всерьёз.

— Готов, Ваше Величество, искренне и нелицемерно, обдуманно и осознанно.

Произнеся первую формулу клятвы, дальше я уже не сбивался и вроде как волнение отступило, но это, видимо, толкьо казалось, поскольку воспринимал всё словно немного со стороны. Даже ритуальное «ты» в адрес Императора выговаривал без заминки, хотя ранее опасался, что оно у меня поперёк горла встанет, но нет, выговорил — как стихотворение в гимназии, не вдаваясь особо в смысл. В конце я преклонил колено — одно, левое, ибо не холоп я, чтобы на колени падать, а Государь возложил руки мне на плечи. Короткий импульс силы, который я даже прочувствовать толком не успел, не то, что разобрать — полностью раскрывший свой потенциал маг-универсал девятого уровня, понимать надо — и на двух щитках баронской цепи проявился державный Кречет, родовой герб Императора. Я этого не видел — не смел ни крутить головой, ни даже косить глазом, но знал и чувствовал. Его Величество сделал пол шага назад и произнёс завершающую фразу:

— Встань же, Мой барон, и ступай далее с честью во славу свою и Мою!

Меня заранее отдельно предупреждали, что это ритуальная фраза, и мне не нужно никуда «ступать», а то бывало, иные, особо впечатлительные, прямо с низкого старта и бежали славу добывать. Пытались, точнее — их охрана у дверей перехватывала. Наоборот, мне надлежало встать и, дождавшись разрешения монарха, занять место за его левым плечом до особых распоряжений, во всяком случае — пока будет присягать Гребешков.

— Ну, славу ты уже добыл, и, как я понимаю, останавливаться не собираешься. Как скандинавам нос утёр, сделав их национальную настойку лучше их самих! Было такое?

— Не буду уверять, что лучше — но норвежскому королю понравилось.

— Это я знаю, он даже мне отписал с благодарностью — мол, его собственные поданные ему таких даров не приносят, как мой ярл! А меня что ж не угощаешь?

— Помилуйте, Ваше Величество, угощаю! В подарок привёз Вам, и из выдержанного, и из новой партии, все варианты!

— И много там тех вариантов?

— Если позволите — у меня с собой список… После одобрительного кивка Императора и главы его охраны я медленно, двумя пальцами, извлёк из кармана бумажник, из него — второй экземпляр того документа, что накануне отдал Гагарину. Протянув бумагу Государю я так же медленно, под немигающим взглядом стража, спрятал бумажник в карман.

— Изрядно! Но помимо этого ты, барон, ещё и в песнях сведущ?

— Пытаюсь, Ваше Величество, в меру сил.

— Среди придворных дам очень уж твой «Весенний вальс» и «Три коня» популярны, но есть вопросы по исполнению. Не дашь ли им пару уроков?

— Думаю, супруга моя, как дипломированный композитор, лучше справится, Ваше Величество.

— И я тоже так думаю. — На этом Император завершил разговор и плавным жестом указал, где мне встать, а глашатай уже вызывал Гребешкова.