— Один, один, — заверил его Николка.
Старик, помедлив, приоткрыл дверь.
Привратника отбросили в сторону, как пустой мешок. Выхватив из рук старика свечу, Шляйниц в два прыжка взлетел на бельэтаж в господские покои, крикнув Николке:
— Стой, Николка, возле дверь!
Панна Ванда — маленькая, беленькая, с кукольными глазами, с перетянутыми ниточкой запястьями, — стояла закинув руки за голову, от страха белее собственной ночной сорочки.
Шляйниц и Осман с лязгом выдернули сабли.
— Где Заберезинский?! — рявкнул Шляйниц.
Смазливая женщина рухнула на колени, закрыв детскими ручками белокурую голову.
— Отвечай, потаскуха! — еще громче заорал Шляйниц. — Иначе я буду резать из тебя ремни!
Панна Ванда от ужаса лишилась речи. Огромные глаза стали еще больше, дыхание прервалось. Она пыталась что-то сказать, но язык отказывался повиноваться.
Осман взял несчастную за волосы и повернул лицом к раскрашенной деревянной статуе Богородицы с младенцем Иисусом на руках, стоявшей в изголовье кровати.
— Смотри, — сказал он тихо и молниеносным движением рассек статую одним ударом пополам, как опытный дровосек раскалывает ровное сухое полено.
Панна Ванда поняла, что от этих негодяев можно ждать даже больше того, что они обещали.
— Я сейчас нащиплю лучину из этих болванов, — сказал Осман, ткнув концом сабли в расколотую статую Девы Марии, — и мы устроим небольшой костер. А на костре будем жарить молодую розовую свинку. — И Осман, округлив глаза и оскалив зубы, коснулся концом сабли горла молодой женщины.
Панна Ванда дико закричала:
—. Он здесь, он здесь! — и почти зашлась в беспамятстве, указав пальцем под пышное ложе.
Шляйниц и Осман разом рухнули на колени, выбросив под кровать сверкающие жала сабель.
Ян Юрьевич вылез из-под кровати грязный, помятый. Перинный пух застрял в седых, всклокоченных волосах, левое плечо кровоточило — кто-то из разбойников зацепил его концом сабли.
Панна Ванда стояла на коленях, закрыв глаза, спрятав лицо в ладони, не смея и краем ока взглянуть на Заберезинского.
— Молись! — закричал Шляйниц и, схватив Заберезинского за раненое плечо, бросил к ногам.
Ян Юрьевич, застонав, пал на колени рядом со своей возлюбленной.
— Осман, — приказал Шляйниц, — я сейчас сведу эту потаскушку моим молодцам, а ты поговори по большой секрет с паном староста.
И саксонец волоком вытащил за порог бесчувственную панну Ванду.
Молодцы Шляйница все в доме переворачивали вверх дном. Слуг согнали в людскую, а сами, захватив, что можно было унести, засели в столовой палате, нагромоздив вдоль стен узлы, мешки, корзины с награбленным добром. На стол горой свалили снедь из погребов панского дома.
Шляйниц и Николка сидели во главе стола, усадив между собою полуживую от страха панну Ванду.
Шляйниц заметно нервничал и все время спрашивал Николку об одном и том же:
— Где Осман, почему его нет?
Наконец не выдержав, саксонец побежал в спальню. Непрошеные гости пили вино из корчаг через край, рвали руками недоваренное впопыхах мясо.
В разгар веселья в дверях появились Осман и Шляйниц. На бледном лице саксонца россыпью полыхали красные пятна, будто по белому холсту бруснику надавили.
— А корошо ли угощение? — крикнул Шляйниц.