- Бэджер, собирайтесь в дорогу, - сказал Мак-Кой, и Бэджер, получив разрешение не беречь денег, отправился за кровью выздоравливавших от попугаевой болезни людей.
12 марта Эрнест Миллер, препаратор, готовивший бактериологические среды для всего Института, почувствовал себя омерзительно. Так же, как и Лэнхэм, и Маргэл, он не имел ничего общего с попугаями. Это был здоровяк, классный гребец, с бычьим затылком, который вообще ничем не болел. Теперь он лежал в жару...
Ричардс, главный врач Морского госпиталя, сказал Мак-Кою, что у них всегда будет свободная койка для сотрудников Института. Эта внезапная эпидемия приводила в смятение только Мак-Коя. Все его сотрудники смеялись, и в конце концов Мак-Кой с отчаянья стал смеяться вместе с ними. Так, бывает и на войне, на самых опасных участках фронта.
- Как Ваша головная боль сегодня, Дайер? - спрашивал рано утром по телефону не спавший от волнения Мак-Кой.
Дайер смеялся и в свою очередь справлялся, измерял ли уже Мак-Кой температуру.
Вот уже 13-е марта. До сих пор они заболевали по одному в день, но этот день сказался рекордным. Сначала заболел служитель негр, Блэк Уелл (хотя он просто с суеверным ужасом относился к каждому пернатому существу и, наверное, не приближался к попугаям), да так заболел, что через несколько дней чуть было не встретился с Шорти. И в то же утро сам Эдди Фрэнсис, шутя и смеясь, чтобы замаскировать свое самочувствие, сказал Мах-Кою: «Готово, Мак».
В Институте всегда шутили, что при всех экспериментах Фрэнсис был главным подопытным животным. Но теперь было не до шуток. Из Европы поступали сведения, что попугаева болезнь смертельна в 40%, а то и в 50% случаев.
На следующий день после того, как Фрэнсис ушел в Морской госпиталь, -он, как всегда, мотал головой, размахивал руками, смеялся и бранился, - на следующий день после этого был отправлен в больницу почтенный старый доктор Людвиг Хектоен. Он понятия не имел о каких попугаях, работал в комнате Спенсера во вторую половину для. Один раз он прошел мимо открытой двери в комнату, где Мак-Кой вскрывал попугаев.
Хектоен - седой старик, со смуглым лицом и ласковой улыбкой. Весь Институт почитал Хектоена, восхищался им и любил его, не только потому, что это был замечательный патолог, но и потому, что это был Хектоен. Он был уже немного слишком стар для того, чтобы бороться с болезнью, которая убила Шорти и Стокса и привела, на край могилы негра Блэк Уелла.
- В эти ужасные дни Мак-Кой оставался спокойным и улыбался, - рассказывал доктор С. П. Крамер.
Но на следующий день еще один служитель заболел ползучей пневмонией, Мак-Кой перестал улыбаться.
XI
Была суббота. Если бы в эту субботу, под вечер, вы стояли около красного кирпичного здания и следили за воробьями, летающими крышей, вы бы увидели, как полет их вдруг становился неуверенным и они, головою вниз, падали на крышу замертво... нет, не от попугаевой болезни...
В эту субботу, после обеда, впервые за все время своего существования, Институт гигиены запер входные двери и плотно закрыл окна, Все утро сотрудники, еще не слегшие в госпталь, бегали вверх и вниз по холму и осторожно, чтобы пе спутать этикеток, выносили из Института всевозможных животных - чуть ли не тысячу штук. В это же утро Мак-Кой один, как всегда, спустился в свои подвальные комнаты (не сказав об этом ни слова. никому - ни Армстронгу, ни Дайеру, ни Крамеру) запер двери и начал хлороформировать животных.
Оп хлороформировал, хлороформировал, хлороформировал - до тех пор, пока сам нее опьянел и не осовел, Он убил всех попугаев, - больных и здоровых, всех морских свинок, мышей, крыс, голубей и обезьян, - которые вообще заболевали попугаевой болезнью. Он работал быстро и ловко, даже, против обыкновения, не улыбался и не бормотал за работой. Когда все животные были убиты, он облил все клетки креозолом, а трупы отнес в мусоросжигательную печь, где сжег до тла.
Тогда, уже сам наполовину занаркотизированный, он позвонил по телефону. И вот днем пришли дезинфекторы и наполнили плотно запертый старый красный кирпичный дом синеродистым тазом, в таком количестве, что его хватило бы для истребления всех клопов и тараканов на трех судах, величиной с «Левиафан». Так много было этого газа, что воробьи, летавшие над высокой, двадцатиметровой крышей, -как я уже рассказывал вам, - почувствовали его.
Мак-Кой устал, но был доволен. Он поставил свой опыт.
В воскресенье 16 марта, 1930 года эта дезинфекция была описана в вашингтонской газете «Почта» - под следующим заголовком.
«Паника в Институте гигиены»,
Там рассказывалось, как «в Институте закрылись все двери». Может быть, репортеры думают, что во время синеродистой дезинфекции двери должны быть распахнуты, а все еще не отправленные в больницу сотрудники - сидеть за своими столами. Не это ли было бы настоящим героизмом? Через три часа после окончания дезинфекции все сотрудники уже проветривали здание, а на следующий день с удвоенным рвением возобновилась работа, прерванная болезнью двенадцати товарищей, лежавших теперь в больнице. Можете себе представить, как разозлила эта газетная заметка Мак-Коя.
Нет, они все остались на местах (кроме одного лаборанта, который, едва лишь начались эти ужасные дни, вспомнил, что у него заболела бабушка, или что-то в лом роде) - даже доктор Крамер. Он не состоял службе Департамента Здравоохранения, был волонтером и богатым человеком и мог удрать от попугаевой болезни хоть на Камчатку.
- Зачем мне было уезжать? - спрашивал Крамер. - Это было бы совсем нерационально. - Я ведь и после отъезда мог заболеть, а здесь я был около сыворотки.
Крамер утверждал, что их всех удерживало на местах отнюдь не геройство, скорее трусость. Они не хотели уезжать от сыворотки.
Но кто же знал, что сыворотка из крови выздоровевших от попугаевой болезни людей целебна?
Правда, в этом клялись все, кому впрыснули эту сыворотку, добытую неутомимыми Спенсером и Бэджером.
Всем, кроме Шорти, впрыснули ее, и только один Шорти умер.
Я знаю, что на меня набросятся все статистики, потому что в Америке существует множество людей, выздоровевших без впрыскивания сыворотки.
В подтверждение своих слов, я могу привести только ощущения моих выздоровевших друзей из красного дома на холме, и хотя они и не научны, но кажутся мне значительней самых точных математических изысканий статистики,
Армстронг почувствовал это ночью 9 февраля, когда, лежа в тяжелом бреду, умирал от воспаления и сразу после впрыскивания заснул как младенец.
Это было похоже подъем сил от стакана шампанского: выпив его, вы не нуждаетесь в статистике, чтобы определить, что именно так внезапно взбодрило вас после тяжелого трудового дня.