Борьба со смертью: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К читателю

 Невозможно выразить мою благодарность за сообщение о том, что «Борьба со смертью» издается на русском языке и что «Охотники за микробами» также заинтересовали советского читателя.

Уже давно, с того времени как я кончил «Борьбу со смертью», в моих книгах появился, как сказали бы у вас, сильный «левый уклон». В «Борьбе со смертью» вы можете видеть нетерпение, с которым я наблюдаю неумение медицинских сил моей страны использовать все возможности науки для предохранения людей от болезней и для их лечения. Но в те дни, когда я писал эту книгу, мое невежество было так глубоко (глубже, чем сейчас, когда оно еще безгранично), что я думал, будто в умственной косности врачей лежит причина смерти. Теперь я знаю, что это лишь частично так и что для страдания, несчастья и смерти есть более важная причина, чем микробы, расстройства секреции или пороки конституции. Я знаю, что господствующая причина смерти - бедность. Я вижу, что наука никогда не сможет победить при безусловно вырождающемся, но все еще жестоком и могущественном экономическом строе, от которого страдает Америка и большая часть земного шара.

Уяснив это себе, я связал изучение социального и экономического строя с изучением истории медицины. От этого моя работа стала более современной, и это отразилось в моей книге, которая скоро выйдет в свет под заглавием «К чему сохранять им жизнь?» Это, по-просту говоря, открытая атака на наш экономический строй, в котором господствует доллар. И она нападает на наиболее уязвимое место нашего строя. Она критикует его не потому, что не каждый владеет «Фордом» и ванной комнатой, - она попросту указывает, что при нашей системе, у людей нет надежды на жизнь или на избавление от страданий, которое могла бы дать наука, если бы наука была для всего человечества, для масс, а не для избранных.

В этой книге нет слов «капитализм», «коммунизм», даже «социализм». Для многих «средних американцев» эти слова являются еще страшным пугалом. Вы можете развить перед «средним американцем» соображения коммунистические по своей сущности, не употребив этих слов, и он серьезно выслушает вас и в семи случаях из десяти с вами согласится. У «среднего американца» против этих выражений выработалось нечто вроде условного рефлекса (по Павлову). Но, поверьте мне, в сотнях случаев на тысячу он уже освобождается от своей старой веры и преданности системе барыша, которая все еще правит нами. Идет уже глубокое брожение. И странно, что наши так называемые интеллигенты-писатели, пишущие для масс, еще себе этого не уяснили. И видя, как американец пугается и «закусывает удила» при слове «коммунизм», они решают, что он неисправимый, толстокожий капиталист. Это не так. Много сотен тысяч, даже миллионы, уже потеряли веру в старый экономический порядок вещей.

Вам, может быть будет интересно, что мой герой, человек, который, по-моему, сделал больше всех живущих для науки, - это Павлов. Если бы его учение о высшей мозговой деятельности было использовано так, как оно могло бы быть использовано уже в наши дни,-это открыло бы для человечества огромные возможности.

Я желаю успеха изданию моей не очень достойной книги «Борьба со смертью». Я говорю «не очень достойной» потому, что в ней нет еще правильной оценки того, чем должна быть наука для всего человечества. Нет зрелости. Но я надеюсь, что в последней моей книге мне удалось покончить с моим невежеством.

Ваш во имя человечности и следовательно - науки

Поль де Крюи.

Пролог

I

 Я не хочу умирать. Есть еще слишком много птиц, пения которых я не знаю, и мне потребуется много времени, чтобы изучить его. А я уже не моту рассчитывать прожить больше, чем двадцать лет. Сейчас, когда я начинаю писать эту историю подвигов борцов со смертью, мне тридцать девять лет; и статистики уже выглядывают из-за своих арифмометров и счетных линеек, чтобы сказать мне, что пятьдесят девять лет, - немного больше или немного меньше, - вит срок, который может рассчитывать средний американец мужского пола.

Но разве невозможно, что мои борцы со смертью, если я буду слушаться их, помогут мне обмануть свирепую арифметику статистиков?

Я ненавижу мысль о смерти. Слишком весело бороться с сильными, синими водами озера Мичиган. Я хочу срубить еще много тысяч молодых деревьев, построить баррикады из бревен и мешков с песком и помешать озеру снести наш дом, стоящий в конце Голодной улицы. Но... теперь уже скоро смерть придет ко мне так же, как она сейчас пришла к желтым кленовым и коричневым буковым листьям, которые опадают за моим окном в этот холодный октябрьский день.

В марте исполнилось тридцать девять лет с тех пор, как я взошел на мост жизни, среди, может быть, сотни тысяч других американцев, родившихся в этот же день этого же года, Все эти годы наша стотысячная когорта бедных и богатых, мужественных и робких подвергалась обстрелу невидимых стрелков, которых худощавый Карл Пирсон, знаменитый английский статистик. называет стрелками смерти.

Тридцать тысяч моих братьев и сестер, родившихся вместе со мной в марте 1890 года, уже пали, а нам, уцелевшим семидесяти тысячам, Карл Пирсон дал мрачное изображение наших шансов на дальнейшую жизнь. Оно просто, как рисунок ребенка. Оно ужасно, как судьба, Оно называется «кривой продолжительности жизни» в таблице смертности. Это всего только тонкая кривая, спускающаяся по листу бумаги. Каковы же мои шансы, когда я, тридцати-девятилетний, стою на этой кривой? До сих пор спуск с нее был довольно пологими удобным, но, начиная с сорока лет, я должен уже увертываться от метких выстрелов стрелков смерти, стреляющих не хуже чемпионов по стрельбе. Как раз теперь, когда я начинаю немного узнавать жизнь, мой путь на этой кривой спускается все круче; ряды моей когорты редеют быстрее. По ночам мне снится, что я скольжу с крутого склона этой кривой, как со скалы, в бездонную пропасть. Я жил недостаточно долго даже для того, чтобы примириться с необходимостью смерти.

Утром, после страшного сна, я просыпаюсь с мыслью о стройных черных дубах и крепких кудрявых кленах, ждущих ударов моего топора на берегу озера Мичиган, И я вспоминаю небольшую, но все растущую армию друзей, которые верят в меня, постоят за меня, укажут мне выход из отчаяния, охватывающего меня во время периодических приступов глупости и слабости.

Тогда, я знаю, что я не должен умирать. По как могу я не подчиниться предсказаниям моих расчетливых палачей? Помогут ли мне борцы со смертью? Я знаю, что нет мне обратного пути - вверх по кривел Карла Пирсона. Когда-нибудь один из стрелков смерти подстрелит меня, Все же где-нибудь я найду способ увертываться хотя бы от случайных попаданий этих стрелков.

II

И я пошел в лаборатории, где работают борцы со смертью, где они смотрят в микроскопы, взвешивают, измеряют спорят; в библиотеках я перелистал бесконечные тысячи пожелтевших страниц научных отчетов, которые иногда вызывают сердцебиение, словно бомба, ударившая в бруствер. Я узнал, что последние 50 лет жизнь, в среднем, заметно удлинилась. Младенцы, рожденные в 1850 году, могли надеяться прожить только до 35 лет, современные же младенцы обладают прекрасными шансами существовать еще и в 55 лет. Это огромный шаг вперед, ободряющий современных младенцев. А как сильно борцы со смертью увеличили шансы на продолжительную жизнь моих современников и однолеток по сравнению с такими же шансами людей, достигших моего возраста, в 1850 г.? На, этот вопрос ответ не так благоприятен. В 1850 году тридцатипятилетние люди могли надеяться прожить еще 25,3 года. В 1850 году началась настоящая научная борьба со смертью. Как раз тогда смелый Игнац Земмельвейс впервые нашел способ препятствовать проникновению смерти в человеческий организм извне. Правда, он так и не дождался полного признания своего замечательного открытия.

Как раз в то время, когда Земмельвейс умирал, помешанный и забытый, взошла сверкающая плеяда неистовых охотников за микробами, возглавляемая Пастером. Среди них был и бородатый Роберт Кох, научивший всех их аккуратности и точности. Вдохновляемые этими соперниками (Пастер и Кох искренно ненавидели друг друга), толпы младших борцов сражались то с одной, то с другой опасной болезнью. Они не останавливались ни перед чем в попытках спасать детей. И вот...

Как обстоит дело сейчас, через 75 лет после величайшего открытия? В 1850 году люди, дожившие до 35 лет, могли расчитывать еще на 25,3 года дальнейшей жизни. В 1925 году, в год моего тридцатипятилетия, это число увеличилось до 25,4.

Ценою дерзаний, трудов, тонких экспериментов, рассуждений борцы со смертью подарили долголетие младенцам.

III

Но, вероятно, и для мужчин и женщин моего возраста они сделали нечто большее, чем эта несчастная одна десятая года продления жизни, полученная статистиками на огромном материале. наверное, они удлинили жизнь и некоторым старикам. Я знаю, что борцов со смертью нисколько не беспокоят эти пессимистические цифры. Они невежественны в статистике, они отворачиваются от кривой продолжительности жизни, а сердцем они знают: все, что Земмельвейс, Пастер, Кох и вся их команда сделали для повышения шансов на продолжительную жизнь младенцев, они сами сделают для людей в расцвете лет. Они знают, что, по существу, пет ничего невозможного в открытии способа остановить медленное затвердевание наших артерий. Когда-нибудь, какой-нибудь искусный врач научится приостанавливать постепенное утомление наших сердечных мышц. Так, понемногу, они будут оттеснять смерть...

Но достигавшие их до сих пор неудачи предостерегают меня от излишнего увлечения распространенными средствами продления жизни.

Я сдержан в отношении удлиняющих жизнь экспериментов потому, что ученые так же смертны, как и обыкновенные люди, и стремление к продлению собственных дней легко может затуманить их острое зрение, извратить здравый смысл, спутать научную интуицию. Посмотрите на Мечникова.

Этот человек был подлинным пионером фантастических экспериментов, посвященных продлению жизни. В своей теории фагоцитоза он был точен, насколько вообще возможна точность в нашей жалкой, неточной бактериологии. Но в возрасте около пятидесяти лет он был встревожен мыслью, что жизнь убегает от него, и стал первой жертвой своих нелепых попыток продления жизни.

Мы умираем слишком рано, потому что мы отравлены вредными кишечными бациллами - вот была его навязчивая идея... И он доказывал ее справедливость на себе с упорной, если не безумной неутомимостью в течение 20 лет.

Он не пил пе курил. Даже когда он чувствовал себя прекрасно, он ощупывал, выслушивал, исследовал себя с помощью самых точных методов медицинского ремесла.