Шторм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сначала я работал с ними как редактор; издательство сдавало несколько кабинетов магазину, где заказывают товары по телефону, так что помещения эти были заняты только по вечерам, и мы встречались в одном из них в девять утра, пили кофе, обсуждали задание на день, и студенты принимались писать. Как мне казалось, с большим энтузиазмом, особенно поначалу. Бодрые и энергичные были ребята. Иногда я заходил к ним в конце рабочего дня, но чаще на следующее утро; забирал готовые страницы и черновики, а также идеи, которые можно было бы развить в дальнейшем. Очень способные оказались ребята и буквально вжились в задание; несколько недель общались с городскими пьяницами и бродягами, записывали на магнитофон их рассказы, собралась замечательная коллекция. После этих исследований они совершенно по-новому взглянули на работу, собирались все это использовать, хотели даже переделать начало. Но сделано было уже немало. Они записали на листочки разговоры с бродягами и пьяницами, их рассказы и развесили на стены, там было много ценного, а потом обсуждали, как все это скомпоновать, очень были озабочены формой; считали, книга не должна быть слишком обычной и плоской, она должна быть современной, так их учили. Я сказал, что планировалось прежде всего создать книгу для всех, чтобы она хорошо продавалась. Но они сочли это странной и безнадежной затеей. Мне показалось, что я даже начал их раздражать. Когда я приходил, они смолкали, обсуждение останавливалось. Но потом я (с облегчением) понял, что дело не во мне, а в разногласиях внутри группы: классическое разногласие, любовная драма, треугольник; оба мальчика, естественно, влюбились в единственную девочку, и она ответила одному из них взаимностью.

Я чувствовал, что все идет насмарку… Когда месяц стал подходить к концу, я сказал им, что мы не будем продлевать соглашение, если они не представят готовый кусок. Сам я ужасно нервничал из-за всего этого, потому что именно я отвечал за это задание и боялся, что придется идти к начальству и говорить, что все пошло псу под хвост. Последние несколько дней я проводил с ребятами почти все время, в надежде, что нам удастся собрать костяк рукописи из того, что у них было, и представить его в качестве первоначального варианта, но чем больше я вникал, тем больше впадал в уныние. В конце концов мы пожали друг другу руки и распрощались. С обещаниями хранить молчание: они не должны были болтать об эксперименте; а я не собирался никому рассказывать, что они не справились с творческим заданием.

А в итоге я выступил с инициативой не использовать их наработки. Мне в голову пришла идея получше. И я предложил одному из мальчиков, тому, которого отвергла девушка, поработать со мной над другой рукописью…

ШТОРМ

У меня, собственно, никаких забот в связи с этой книгой не было. Так, два вечера встречался с Йоном Безродным и каким-то мальчиком, курил у них сигареты в совершенно пустой конторе с телефоном и компьютером, за которым сидел мальчик, я решил, что он секретарь или наборщик, — я рассказывал истории о Халли и маме, еще какие-то, они иногда что-то записывали, но больше я ничего от них не слышал, пока не узнал, что книга уже в типографии.

Устроились мы неплохо. В квартире какой-то родственницы Сигурбьёрна. Квартира замечательная, далековато только, ведь мы без машины. Эта Сигурбьёрнова родственница собиралась пробыть за границей по меньшей мере год, а может, и больше, надеюсь, она там задержится. Издательство оплатило квартиру на полгода — в перспективе я, наверное, получу еще денег, если книга будет продаваться хорошо, как запланировано. Стефания работает на оптовом складе, зарплата вполне серьезная, на ней там висит какая-то ответственность. Еще она нашла работу по объявлению в газете и иногда по вечерам и выходным ходит к старой богатой вдове, убирается, покупает ей продукты и все такое; Стефания говорит, что больше всего старушке нравится пить с ней херес и играть в слова. Дети пошли в школу и просто расцвели, а я с гордостью замечаю, что они говорят без акцента. Потому что нет ничего ужаснее, чем исландец, говорящий на родном языке с акцентом, особенно скандинавским. Меня просто воротит от этого.

Потом вышла книга: Эйвинд Шторм, «В кромешной тьме», на задней обложке моя фотография. Обложка классная, в духе пластинки с тяжелым роком. Я, правда, думал, что мою фотографию разместят спереди; ведь когда Донован выпускает альбом, его фото всегда печатают на обложке, как и Рея Дэвиса, Мегаса[69], да кого угодно; однако в книжном деле это, похоже, не принято, и мои издатели не стали отступать от традиции.

Я рассчитывал, что, когда книга выйдет, издатели соберут журналистов или по меньшей мере организуют какой-нибудь банкет, но ничего подобного не было, а когда я завел об этом речь, они очень удивились. «Нет, это не принято», — сказал какой-то редактор. Но я напомнил, что днем раньше состоялась грандиозная презентация, на которую пригласили всю прессу, — вышла какая-то книга об исландских вулканах. «Погодите, если это действительно не принято, то почему же вчера была пресс-конференция?» — спросил я. Он лишь улыбнулся и пояснил, что с подобными изданиями дело обстоит несколько иначе. По такому ответу я понял, что мою книгу считают незначительной, какой-то мелочью и что она едва ли будет хорошо продаваться.

Боюсь показаться нескромным, но, прочитав книгу, я должен признать, что у нее все-таки много достоинств. Просто невероятно; столько глав, абзацы, диалоги, много-много написано. Классные рассказы, например, о человеке, который ради денег бил бутылочки из-под ванильных капель и мензурки и глотал стекло. И естественно, в конце концов погиб. Еще всякие описания, например, кучка алкашей, которая обреталась на каком-то старом траулере, стоявшем на причале и ждавшем отправки за границу, где его должны были распилить на лом; замечательные сцены из корабельной жизни, колоритный тип, называвший себя «капитаном», — и как зимой они гадили в выдвижные ящики в каютах, а когда ящик был полон, его просто закрывали и открывали следующий… Классно. Мне есть чем гордиться!

С другой стороны, вынужден признать, что многое другое в книге меня сильно раздражало. Особенно плохо вышли части про мою собственную жизнь. Наш дом, этот толстый и шумный алкаш, якобы Халли Хёррикейн (на самом деле тот был куда мощнее и колоритнее) и «мама» (ее сделали слишком доброй и слабой, страдающей, а моя мама в жизни все решала сама, была хитрой и очень умной), но самый ужас — это девочка, «дочка» (у моей мамы, естественно, не было дочерей) — она, конечно, мое альтер эго в романе, «я» — будто я девчонка, манерная и жеманная идиотка, которая только и делает, что читает стихи, и поэтому ставит себя выше других; будто я сочиняю сам, мечтаю, чтобы мои стихи напечатали в журнале издательства «Язык и культура», а когда это удалось, счел большой победой. Вот это все бесило ужасно. Так что я быстренько пролистывал эти куски; а знакомым и тем людям, с которыми встречался, говорил, что издателям очень уж хотелось, чтобы все было именно так. «You gotta please your publishers»[70], — ронял я…

Никакой шумихи вокруг книги, как я уже сказал, не было, даже дня выхода особо не объявили, а ведь могло быть так красиво. Я просто взял в типографии несколько еще теплых экземпляров, а на следующий день обратил внимание, что в магазины книга еще не поступила — в издательстве, когда я позвонил, сказали, что ее запечатывают в пленку. Потом она появилась в каких-то магазинах, на следующий день еще в нескольких, и вот она на рынке уже несколько дней, но с этим никто ничего не делает; в «Эймундссоне» вокруг нее почти никто не крутится, она просто лежит себе. Но затем мне позвонили из издательства и сказали, что пропихнули меня на интервью, а еще на какую-то телепередачу о культуре. Мне показалось, что сказано просто ужасно, «пропихнули на интервью» — СМИ должны брать интервью только у тех, кого считают интересными. Но моих возражений слушать не стали, сказали только, чтобы я зашел в издательство подготовиться к интервью, в первую очередь к телевизионному — оно важнее, — нужно будет восемь минут говорить о «Кромешной тьме».

Когда же я позвонил редактору программы, выяснилось, что никаких восьми минут не будет, потому что сначала придет какой-то актер и прочтет начало книги, на это уйдет больше трех минут, так что мне останется меньше пяти. Я ничего не понял, спросил авторов программы, почему так, зачем какому-то артисту читать мою книгу. «Так хотят издатели!» — ответили они. Я пришел в издательство и мрачно поинтересовался, почему меня не спросили, как я буду выступать, но меня даже слушать не стали, сказали только, что нужно подготовить меня к интервью. А потом расписали все, что я должен говорить. Сказали, что меня непременно спросят, что побудило меня написать книгу. Я должен ответить в том духе, что этот сюжет давно не давал мне покоя. Наболтать что-нибудь. Потом меня спросят, насколько книга автобиографична, в какой степени основана на моем личном опыте, на это я должен ответить отрицательно (я даже сначала не понял) — должен подчеркнуть, что это роман, и как-нибудь расплывчато пояснить, что конечно же авторы романов черпают свои сюжеты и образы из того, что они «узнали и пережили, видели и слышали». Замечательная фраза, очень в духе Йона Безродного, но мне она совсем не подходила. Потом я отправился на интервью. Эти типы из издательства вывели меня из себя — я пытался вспоминать фразы, вместо того чтобы говорить свободно. Телевизионщики тоже показались мне безумно взвинченными, вопросы задавали два красивых молодых человека, выражались они ужасно запутанно, книги ни один из них не читал, что порождало недоразумения; меня загримировали и посадили на яркий свет, и мальчики начали задавать вопросы, к которым мы готовились, но другими словами; я был смущен, говорил хрипло, но постепенно все преодолел и даже выпалил про «узнали и пережили, видели и слышали», хотя когда потом смотрел передачу, то видел, насколько было заметно, что я тщательно подбираю слова, вот до чего меня довели — хуже всего, однако, что они задали такой вопрос, к которому я не был готов, о том, как я работал, был ли у меня регулярный рабочий день, или я писал по ночам, или только тогда, когда меня посещало вдохновение; нужно было как-то отвечать, я постарался быть объективным и сказал, что это как и любая другая работа, начинать приходится с утра; надеюсь, те, кто знает, что я чаще всего сплю до полудня, не сочтут это глупой шуткой.

Я-то считал, что после того, как передачу покажут по телевизору, мне просто прохода не будет, все будут на меня глазеть, но нет; я как-то не заметил, что стал известнее; интересно, эту передачу хоть кто-нибудь смотрел…

Потом я давал по телефону интервью вечерней газете, сразу после него вышло большое интервью в воскресной газете; их опубликовали в один день, — я чувствовал себя «человеком недели». Затем снова интервью по телевизору — сначала меня с двумя другими авторами пригласили на какой-то «круглый стол» о рождественском книжном сезоне, но издательство запретило туда идти, а вместо этого я пошел на какое-то интервью в утренней программе, хриплый и сонный. Мне уже в третий или четвертый раз пришлось читать отрывок из книги, и нужно сказать, это оказалось намного труднее, чем я себе представлял. Я так волновался, что сердце колотилось как-то неестественно, менялся голос, глаза застилал пот; вся атмосфера казалась враждебной, там были и другие авторы, они тоже что-то читали, в основном легкие и смешные рассказы, забавные тексты, игра слов, рассказы о детстве, все так невинно, по-доброму и без крови, зрители смеялись, а потом вышел я, в зале наступила мертвая тишина, и я начал ненавидеть всех и вся, и зрителей и остальных авторов; но потом, когда чтение закончилось и все пошли выпить чашечку кофе или стакан вина, я разговорился с другими писателями, и выяснилось, что это замечательные, достойные, дружелюбные люди, по крайней мере внешне, и мне они очень нравились, пока через несколько дней я не увидел в газетах список бестселлеров и что они заняли все первые десять мест, только я с «Кромешной тьмой» в газеты не попал.

Книгу почти не покупали!

Из-за этого я сильно нервничал, не спал по ночам; хорошо хоть, контрабандой провез в контейнере под сотню бутылок этого белого вина из Германии, теперь вот сидел и пил по ночам, чтобы успокоить нервы. Я пошел в издательство и спросил, собираются ли они делать рекламу, что-то предпринимать, раскручивать, но они совсем не беспокоились, думали о чем-то своем. «Продажа, по сути, еще не началась, все развернется только в последние две недели до Рождества». Мне полегчало, значит, все в порядке, но на следующую ночь я подумал: «А если продажа не началась, как тогда те романы заняли первые десять мест?» И на следующий день поспешил с этим вопросом в издательство. «Ну, некоторые книги уже начали расходиться». Но не моя. «Нам нужно добиться хороших рецензий, — говорили они, — люди ведь ничего о книге не знают». Потом появились рецензии. Одна в вечерней газете, очень хорошая, под называнием «В тесном кругу с бродягами»; в ней конечно же говорилось, что ни в одной другой исландской книге так много не блевали и не мочились — такое, естественно, не способствует продажам перед Рождеством, но там также было отмечено, что небольшие иллюстрации выполнены хорошо. Как ни странно, особенно хвалили девочку-поэтессу — то есть «меня». Она же больше всего понравилась и автору в целом положительной рецензии в газете «Моргунбладид» — «мать с дочерью, которых засосало в безумный мир алкашей», считались главным достоинством книги — «необходимым противовесом, как правило, монотонным повествованиям об отравлениях и преступлениях».

Но и это ничего не изменило. Даже не стали допечатывать тираж, хотя первая партия уже наверняка подходила к концу. Стало ясно, что я вряд ли получу что-нибудь еще. «А потом, в ближайшие несколько лет, книга будет продаваться?» — спросил я. Не-е-е, вряд ли, очень маловероятно, разве что случится что-то из ряда вон.

Бедолаги беспомощные. Могли бы продать намного больше, если бы приложили силы, фантазию и волю! Ведь информация о книге распространялась очень хорошо. И хотя я не стал знаменитым за одну ночь, после передачи о культуре, со мной заговаривало все больше и больше народу, например в барах, говорили, что читали книгу и считают ее лучшим романом из тех, что вышли к Рождеству. Я не вру! Умные начитанные люди и держались со мной уверенно: наконец появилось что-то о простых людях. Один даже сказал: «Эта книга горной вершиной возвышается над плоской современной исландской литературой!» Он повторил это несколько раз, когда мы тем вечером в воскресенье стояли рядом у бара. «Да-да, слыхали». — Окружающие одобрительно кивали. Но издательство как будто ушло на дно. Они вообще ничего не делали. Кончилось Рождество, наступил новый год, а весной денег у меня уже совсем не осталось. Я сильно задолжал за квартиру. Похоже, меня надули…

ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР ГУДСТЕЙН

Люди в издательстве столько всего понарассказывали о человеке, который должен был играть роль автора этого произведения, что я, отрицать не стану, был несколько разочарован. Возможно, из-за всех этих красочных описаний его гениальности. Прямо в глаза бросалось, что он вообразил себя крутым, зажигалка Зиппо, ковбойские ботинки, хрустящая кожаная куртка, но все это как-то неестественно. Он не производил впечатление человека, на которого можно положиться, например, при кораблекрушении. Иначе говоря, похоже, крутые манеры не выражали его натуру, он просто как-то усвоил их извне. Но очень может быть, что у меня просто предвзятое мнение, не знаю…

Складывалось ощущение, как будто он так и не понял, что мы ему, собственно, предложили. Вероятно, именно это и действовало мне на нервы. Неужели до него не дошло, какая удача на него свалилась? Известность и уйма денег — без затрат и забот. Любой другой на его месте радовался бы, говорил бы только «да», «согласен», «спасибо». Я, конечно, не хочу сказать, что он должен был прийти в издательство и кидаться всем на шею со слезами радости или пасть на колени и восхвалять нас за выпавшую на его долю милость, однако его поведение показалось мне несколько, ну, наглым, что ли. Он сразу стал держаться так, как будто мы пытаемся купить у него нечто весьма ценное, с чем он совсем не хочет расставаться, что-то, к чему прицениваются многие, а он собирается продать лишь тому, кто предложит самую высокую цену, хотя, конечно, по сути-то ему нечего было предложить, кроме своего имени, неизвестного и не представляющего никакой ценности, и лица для фотосъемок, неинтересного, на мой взгляд, лица.

Так что у меня об этом человеке сложилось, мягко говоря, не самое хорошее впечатление.

Похоже, все, что мы могли с него взять, — это его безмерный апломб. А держался он по меньшей мере как звезда. Говорил обычно мало, больше ждал, что скажем мы, как будто ему должны сделать предложение, над которым он еще будет думать. Бросал только что-то вроде «Возможно», «Нужно вникнуть», «Я подумаю». Я бы не удивился, если бы на следующую встречу он привел адвоката. Чтобы тот вел переговоры… ни о чем.

Да, я так считаю, потому что едва вышла книга, как он начал нам докучать. Таскал свои счета на дорогие костюмы, в которых непременно хотел фотографироваться. Хотя нам он нужен был именно таким, каким был! За это ведь его и взяли. Какой же автор, выпустив первую книгу, одевается как рок-звезда с миллионным доходом? Что это за ерунда вообще?! И хотя я с самого начала четко объяснил, что он должен делать только то, что мы говорим, и ничего другого, сразу же начались проблемы. Приходит тут ко мне Йон Самсонарсон, а с ним Сигурбьёрн Эйнарссон, компьютерщик, со словами, что людям, видите ли, не нравится, что я вмешиваюсь во все и вся. Кому не нравится? Наверняка ему! Тому, кто получает деньги просто так и на кого уже пришлось потратить больше, чем на среднего автора, который сам изрядно попотел над своей книгой, но уровень продаж оказался ниже среднего, — и, nota bene, не нужна ей была поддержка больше обычной. К тому же он хочет сам решать, какие интервью давать, а уж если мы считали нужным от какого-то интервью отказаться, он хотел, чтобы ему предоставили возможность лично объяснить журналистам, своими словами и в своем крутом стиле, что он не хочет говорить на такую-то тему. Но если уж мы не хотим, чтобы он давал интервью, то нечего давать интервью, разъясняя, почему он не хочет этого делать!

В общем, меня все это несколько раздражало. Йон и тот компьютерщик во всем винили себя. Говорили, что понимают меня. Что они на моей стороне. «Но попробуй объяснить это Эйвинду», — оправдывались эти несчастные. И я предложил им положить этому конец, так сказать, одним ударом, схватил телефон и попросил их позвонить этому типу и сказать, чтобы пришел в кабинет, as we speak[71]. Я бы выложил ему все. Но они испугались, сказали, что лучше по-хорошему. Проку не будет, если мы начнем ссориться. С этим я, конечно, согласился. Положил трубку. Надо действовать без затей, объяснять все спокойно и доступно, тогда и Эйвинд будет делать то, что ему говорят. Точка.

ШТОРМ

Как я уже говорил, моя книга, конечно, не шедевр. Вовсе нет. Очень многое я написал бы иначе. Я вовсе не хочу снять с себя какую-либо ответственность; мне просто стало ясно, что я должен был писать ее сам. И почему я отдал этим людям свой материал? Мое детство. Мою кровь, мои слезы — и хотя в описании Йона Безродного и его молодняка все эти люди выглядят почти что фиглярами, расти среди такого безумия было, конечно, невесело. Во многих отношениях это разрушило мою личность. И никак иначе. Единственное, что в то время порой поддерживало во мне жизнь, вопреки всему тому безумному окружению, так это понимание того, что я приобретаю уникальный опыт. Что я познал нечто такое, чего никто другой даже и не пробовал. Это сокровищница моего опыта. А потом я встретил эту кучку издателей, которые, если их послушать, оказали мне большую услугу, вытащили из грязи и бедности, сделали известным, дали денег, хотя ведь на самом деле за все, что я им рассказал, за все истории, которые я им пожертвовал, вложил им в руки, почти безвозмездно выложил на стол, я заплатил страшными страданиями; кровью, потом и слезами.

Ладно. Я, конечно, согласился добровольно. Мог бы сказать Сигурбьёрну и Безродному, когда они только завели речь о своем небывалом проекте, что я хотел бы оставить за собой кое-какие права. Если им нужна книга об этих людях или если мой опыт и истории будут как-то использоваться для создания художественного произведения, я хочу делать это сам или чтобы, по крайней мере, все делалось на моих условиях. Но я ничего подобного не сказал. Я молча согласился, пообещал принять участие и вызвался предоставить им все нужные материалы. И выполнил свои обещания. А все потому, что мне сказали, что не пожалеют сил и средств и придадут моему материалу самую изысканную форму. Рассказали, что какая-то супергруппа будет делать из него книгу, которую издадут под моим именем. И что я непременно увижу, что у них получится.

Поэтому когда я узнал, что на самом деле с моим материалом работала не команда гениев, а простые обыватели, у которых, разумеется, не было никаких предпосылок понять, какой жизнью живут на дне общества, я был разочарован, как никогда. Потом я познакомился с пареньком (таким же, как Йон), из тех, кто в гимназии побеждает на конкурсах рассказов, в университете пишет складные дипломы; возможно, у них получилась бы неплохая, простенькая история о человеке, который вырос в каком-нибудь районе Рейкьявика, — если еще остался район, о котором они не писали, — искусная такая история, может даже с изюминкой. А они со мной почти не советовались. Так что результат получился таким, как и следовало ожидать. Гениальный материал в руках дилетантов. Под моим именем. И я за это почти ничего не получил. Если не считать «славы» автора книги, которую почти никто не хочет покупать. И осознания того, что у меня украли материал. Правда. На самом-то деле я должен получить в качестве гонорара жилье, но теперь оно уплывает у меня из рук…

И тогда, не буду скромничать, я сыграл чертовски сильно.

[69] Мегас (Магнус Тор Йонссон) — композитор, поэт и художник, один из самых значительных представителей исландской рок-культуры.

[70] «Пришлось ублажить издателей» (англ.)

[71] Пока мы разговариваем (англ.)