Неизведанные земли. Колумб: читать начало книги онлайн

Принимая все это во внимание, если Колумб действительно искал в Португалии в 1484 году поддержку Трансатлантическому проекту, можно только удивляться, что он был отклонен. Всего три года спустя фламандский авантюрист Фердинанд ван Олмен получил заказ из Португалии на осуществление весьма похожего проекта по поиску «островов и материков» в Атлантическом океане[159]. Судя по частоте, с которой подобные документы встречаются в португальских архивах, найти такие письменные поручения было несложно: сохранилось восемь документов, датированных периодом между 1462 и 1487 годами[160]. Однако, согласно традиционному мнению, на которое мы вынуждены полагаться, ходатайство Колумба провалилось по двум причинам. Комитет профессиональных ученых, выносивший суждение о его проектах, отклонил их, потому что не верил в существование острова Чипангу. Кроме того, Колумб требовал чрезмерного вознаграждения в случае успеха[161]. Оба объяснения заслуживают доверия: попытки Колумба заручиться поддержкой короля Жуана с равным успехом могли быть сведены на нет невероятностью планов или чрезмерностью требований. Другие возможные причины заключаются в том, что Колумб не смог привлечь частный капитал для своего предприятия или что отбытие с Канарских островов служило важной частью его плана, поскольку Канарские острова являлись сферой испанской экспансии, в которую португальцы, несмотря на неоднократные усилия, так и не смогли прорваться. Объяснение Колумба, выдвинутое позже, – с учетом преимуществ ретроспективных воспоминаний и возвеличивания божественного замысла – состояло в том, что Господь закрыл королю Португалии глаза, чтобы оставить славу открытия за Испанией[162].

Божественные планы созревают медленно. В данном случае Господь, похоже, никуда не торопился. Когда после разочарования в Португалии Колумб перенес свои чаяния в Испанию, ему все еще пришлось ждать долгих шесть или семь лет, перемежавшихся моментами отчаяния, прежде чем он наконец получил королевское поручение. Испания имела длинную, но прерывистую и непоследовательную историю открытий в Атлантике. Она отставала от Португалии в борьбе за заморские территории не из-за недостатка воли, а из-за недостатка средств. Испанские короли оспаривали притязания Португалии на Африку и атлантические острова с 1345 года, когда обе короны заявили о праве на завоевание Канарских островов при дворе папы Климента VI. Тогда папа римский упредил обоих соперников, сам раздав привилегии. С начала XV века испанские юристы развивали аргументацию, которая отдавала права на завоевания в Африке испанскому монарху в силу предполагаемого перехода королевской власти вестготских правителей всей Испании (вместе с их правами в борьбе против мавров) к монархам Кастилии. Практически ничего не было достигнуто, за исключением завоевания четырех Канарских островов. Однако ко времени прибытия Колумба темпы участия Испании в гонке за открытиями новых земель ускорились.

Вмешательство испанцев в африканскую торговлю вызывало жалобы португальцев с 1440-х годов, но катализатором активности испанцев послужила война 1474–1479 годов, в ходе которой Португалия бросила вызов Фердинанду и его жене Изабелле, предъявив притязания на корону Испании. Монархи охотно выдавали патенты на пиратство и перевозку контрабанды. Генуэзцы Севильи и Кадиса так же охотно вкладывались в эти предприятия, а андалузские мореплаватели, в том числе многие из тех, кто плавал с Колумбом или совершал трансатлантические путешествия после него, хорошо знали особенности мореплавания в Атлантике. Основные военные операции происходили на суше в Северной Кастилии, но сопровождались «малой войной» на море на широте Канарских островов. Испанские каперы[163] получили патент на то, чтобы силой разрушить монополию Португалии на торговлю с Гвинеей. Генуэзский губернатор португальских островов Зеленого Мыса Антонио да Ноли перешел на сторону Испании. Португальские корабли совершали многочисленные нападения на испанских поселенцев на острове Лансароте. На первый план вышло значение непокоренных островов архипелага, особенно самых богатых (Гран-Канарии, Пальмы и Тенерифе), которые все еще находились в руках коренных жителей, а также непрочность испанской власти на других землях. Когда Фердинанд и Изабелла послали войска для возобновления завоевания Канарских островов в 1478 году, португальская эскадра уже была на пути туда.

Тем временем другие, давно назревшие причины вынудили испанских монархов активно заняться атлантической политикой. Португальцы были не единственными их соперниками за обладание Канарскими островами. Титул правителя островов перешел к Диего де Эррере, мелкому севильскому дворянину, воображавшему себя конкистадором[164]. Он был типичным представителем тех свирепых рыцарей, чья власть в периферийном регионе служила вызовом королевской власти. Воспользовавшись местным восстанием против сеньориальной власти на Лансароте в 1475–1476 годах – одним из серии подобных восстаний, – монархи решили усилить там сюзеренитет[165]. В ноябре 1476 года они инициировали расследование юридических основ управления на Канарских островах. Выводы расследования были воплощены в соглашении между сеньором и сюзеренами в октябре 1477 года: права Диего де Эрреры признавались неоспоримыми при сохранении высшей власти короны, но «по определенным справедливым и разумным причинам», которые никогда не были указаны, право завоевания вернулось к короне. Между 1480 и 1483 годами Гран-Канария была с трудом завоевана в борьбе с коренными жителями, которые, вооруженные лишь палками и камнями, использовали преимущества знания суровой местности для неоднократных побед над технически превосходящим их противником. Тем временем повторяющиеся мятежи коренных жителей Гомеры вынудили власти перебросить туда королевские войска с Гран-Канарии. В 1488 и 1489 годах в жестоких схватках повстанцы были побеждены и практически незаконно массово обращены в рабство как «мятежники против своих естественных владык». Окончательное завоевание Гомеры, помимо прочего, предоставило в распоряжение Колумба глубоководную гавань у города Сан-Себастьян, расположенную на западной окраине христианского мира[166].

За Канарскими островами испанских монархов манили более отдаленные атлантические призы. Как всегда, толчком для активизации участия латинского мира в освоении Атлантического побережья Африки послужило золото. По словам высокопоставленного наблюдателя, интерес короля Фердинанда к Канарским островам был вызван желанием наладить сообщение с «рудниками Эфиопии»[167]. Завершение португальской войны фактически лишило испанских монархов доступа к новым прибыльным источникам золота, разработанным Португалией на нижней части Африканского выступа, вокруг устья Вольты, в 1480-х годах. Это, очевидно, стимулировало поиск альтернативных источников золота и помогает объяснить, например, внимание к вопросу о золоте в дневниках Колумба. В 1482 году испанские монархи приступили к завоеванию Гранады, последнего уцелевшего мавританского государства на Пиренейском полуострове, что, однако, не означало, что они потеряли интерес к Атлантике. Пока тылы обеспечивались миром с Португалией, они могли продолжать политику экспансии на других фронтах. Покорение Канарских островов продвигалось, хотя и медленными темпами. Завоевание Гранады стимулировало интерес к дальнейшим исследованиям, поскольку надо было срочно искать новые источники золота. В Испании издержки войны и принесение в жертву традиционной дани от Гранады в сочетании с потерей испанских перспектив в Африке придавали предложениям Колумба растущую привлекательность в 1480-х и начале 1490-х годов.

Начиная с объединения Арагона и Кастилии в единое королевство в 1479 году к стремлению Кастилии к расширению добавились традиционная обеспокоенность Арагона угрозой из Восточного Средиземноморья и безопасностью торговых путей на восток. Ощущение надвигающейся борьбы с исламом, который все больше набирал силу на протяжении века, было особенно сильно в Испании, стране векового конфликта с маврами и недавно начавшегося участия в борьбе с турками. Живая традиция, долго сохранявшаяся у правителей Арагона, соединяла милленаризм с амбициями править в Иерусалиме, чтобы воплотить в реальность титул короля и королевы Иерусалима, который унаследовали Фердинанд и Изабелла. На рубеже XIII и XIV веков в пророческих писаниях испанского врача и алхимика Арнау де Вилановы арагонским королям отводилась эсхатологическая роль, включая обновление церкви, завоевание Иерусалима и создание единой мировой империи[168]. Эта «программа» была заимствована из библейских предсказаний XII века аббата Иоахима Флорского, одного из самых влиятельных источников традиционных хилиастических воззрений позднего Средневековья. Иоахимизм был широко распространен среди францисканцев[169], ставших одними из ближайших друзей Колумба в Испании и, возможно, содействовавших возникновению некоторых его глубоких убеждений. В более поздних трудах Колумб цитировал Иоахима, хотя и не по первоисточникам, и демонстрировал некоторую осведомленность о трудах Арнау де Вилановы. В окружении Фердинанда, по-видимому, началось возрождение традиций милленаризма, когда Колумб появился при дворе в середине 1480-х годов. Некоторые почитатели рассматривали короля как возможного «Последнего императора мира», который выполнит некоторые предварительные условия Иоахима, включая завоевание Иерусалима, для наступления конца света[170].

Для большинства сторонников такой идеи она, возможно, была просто пропагандистским приемом, но пропаганда должна вызывать доверие, чтобы быть эффективной. Во время пребывания при дворе Колумб мог подвергнуться достаточному количеству такой пропаганды, чтобы убедиться хотя бы в том, что монархи серьезно относятся к иерусалимским амбициям. Он мог услышать музыкальное оформление пророчества о том, что Фердинанд и Изабелла завоюют Иерусалим, и песню Хуана де Анчиеты, в которой «Священному Писанию и святым» приписывается видение монархов, увенчанных папой римским перед Гробом Господним короной правителей Иерусалима. В 1489 году он мог быть свидетелем приема группы францисканцев – хранителей места погребения Христа[171]. Согласно более поздним воспоминаниям, Колумб предлагал в обращениях к монархам о покровительстве для атлантического путешествия, чтобы прибыль была направлена на организацию крестового похода на Иерусалим. На протяжении всего дальнейшего жизненного пути мысль о Иерусалиме никогда не покидала его, и он часто вспоминал о нем, как мы увидим, особенно в моменты сильного душевного напряжения. Если, как кажется вероятным из заметок на полях, его интерес к вычислению времени наступления Тысячелетнего царства пробудился уже в 1480-х годах и название «Иерусалим» уже имело для него особое значение, легко понять, почему для него двор «Короля и Королевы Иерусалима» показался особенно благоприятным и вдохновляющим местом.

Спустившись на более обыденный уровень, нужно отметить, что испанская промышленность, торговля и судоходство переживали период процветания, здесь имелись средства для вложений, что создавало дополнительную необходимость поиска торговых путей и экзотических рынков. Конкуренция на всех уровнях между Испанией и Португалией редко была более напряженной, чем на тот момент. В договоре, положившем конец войне 1479 года, два королевства разделили сферы будущей экспансии: Канарские острова, включая все еще не открытые, с частью африканского побережья напротив них, должны были принадлежать Испании, а остальная часть материковой Африки оставалась исключительной добычей Португалии. Однако никакое соглашение не могло быть окончательным в царившей тогда нестабильной обстановке, и к 1482 году, во время переговоров о браке между двумя династиями, все эти условия снова пошли в переплавку[172].

Поэтому было естественно, что в 1480-х годах Колумб в поисках покровителя колебался между Португалией и Испанией. Более того, Фердинанд и Изабелла – не единственные покровители, которых могла предложить Испания; если верить традиции, определяющей 1485 год датой переезда Колумба в Испанию, он, похоже, провел там больше года, завязывая несколько более скромные связи. Заморская экспансия не была в Испании, как в Португалии, давно устоявшейся вотчиной «государственного сектора», жестко контролируемой, а в некоторых сферах строго монополизированной короной. В Испании эта область была открыта для любого испанского подданного, у которого имелись средства и намерения направить несколько кораблей на захват рабов, завоевать берберский город, незаконно торговать в Португальской Гвинее, захватить какой-нибудь из Канарских островов или вторгнуться в королевство Гранада – а то и попытаться переплыть Атлантику, если очень захочется. Предприятия, подобные предложенному Колумбом, добавляли блеск славы к надежде на коммерческую выгоду, и ни то ни другое не было ниже достоинства знатного человека в Испании того времени. В частности, граф Мединасели вложил значительные средства в коммерческие морские предприятия и имел традиционные семейные связи с участниками испанской экспансии на Канарских островах, а герцог Медина-Сидония занимался мореплаванием, поставками продовольствия и торговлей сахаром и был заинтересован в участии в завоевании Канарских островов.

Так что Колумб сначала искал покровительства у этих потенциальных спонсоров. Согласно воспоминаниям Мединасели, он предложил путешествие «в Индии». Обращаясь к этому «мещанину во дворянстве», Колумб, по-видимому, делал акцент на самом блестящем призе, а не на открытии неведомых Антиподов или новых островов. Ему требовалось всего лишь «три или четыре каравеллы, потому что большего он не просил». Его план был воспринят положительно, и Мединасели позже утверждал, что поддерживал его в течение некоторого времени, но потом, похоже, посчитал, что проект такого масштаба требовал королевского одобрения. Путешествие в Индии обязательно означало бы нечто гораздо большее, чем чисто коммерческий проект, включая вопрос о принадлежности посещаемых земель, переговоры с Португалией и, без сомнения, обращение к папе римскому. Отправляя Колумба к королевскому двору, Мединасели, возможно, также учитывал его угрозы предложить свой проект во Франции. Поскольку то была форма шантажа, к которой Колумб часто прибегал в своих более поздних отношениях со своими покровителями, ссылка Мединасели на данное обстоятельство вполне правдоподобна[173].

В начальный период жизни в Испании (если верна столь ранняя дата знакомства Колумба с Мединасели) Колумб вступил в интимную связь с Беатрис Энрикес из Кордовы. Она была дочерью крестьян и воспитанницей своего дяди Родриго Энрикеса де Араны, который стал более-менее состоятельным человеком. Но ее семейные связи, включавшие таких скромных ремесленников, как плотники и мясники, были не тем, что Колумбу требовалось от потенциальной жены. По всеобщему мнению, Колумб не был склонен к сексуальным приключениям. Ему вменялась только еще одна любовная связь вне брака. Его реакция была заметно ханжеской, когда его попутчики вступали в сожительство или беспорядочные половые связи с местными женщинами в Новом Свете. Позже в жизни он усвоил привычки монаха, живущего в обители, носил соответствующую одежду и, как правило, предпочитал общество монахов обществу женщин. Однако неопровержимым доказательством его склонности к Беатрис стало рождение их сына Фернандо в ноябре 1488 года. Фернандо оказался в высшей степени способным мальчиком, которого Колумб признал с гордостью. Он сопровождал своего отца в последнем плавании в Новый Свет, написал о нем воспоминания и стал одним из самых известных литераторов своего времени. Колумб официально усыновил его и недвусмысленно рекомендовал своему законному старшему сыну: «Давай советы своему брату, как старший сын должен советовать младшему. Он – единственный брат, который у тебя есть, и да будет хвала нашему Господу за то, что он именно такой, какой тебе нужен, ибо он оказался очень образованным человеком»[174].

Положение его матери так и не было узаконено: брак с женщиной столь скромного происхождения поставил бы под угрозу с таким трудом завоеванный статус Колумба. Однако Колумб относился к ней, по-видимому, ответственно и даже нежно. В одном из своих поздних писем старшему сыну он напомнил ему: «Возьми Беатрис Энрикес под свою опеку из любви ко мне так же внимательно, как ты заботился бы о собственной матери. Проследи, чтобы она получала 10 000 мараведи в год сверх ее дохода от мясного предприятия в Кордове». В последнем дополнении к завещанию он заявил, что его забота вызвана «очень большими обязательствами» перед ней и призвана «успокоить мою совесть, ибо это тяжким грузом лежит на моей душе». «Причина этого не может быть законно записана», – добавил он с очевидным намеком на незаконность их отношений и столь же очевидным оттенком раскаяния[175].

Вполне вероятно, что Беатрис Энрикес была у него не единственной любимой женщиной в Кордове, поскольку он, возможно, также встретил там даму, с которой не было подтвержденного романа, но была связь, о которой ходило много слухов. Беатрис де Бобадилья слыла одной из самых жестоких и красивых женщин Испании. После романа с самим королем она отправилась на Канарские острова в 1481 году в качестве жены конкистадора Эрнана Перасы Младшего. Когда тот был убит восставшими местными жителями в 1488 году, ей суждено было стать полноправной хозяйкой острова, жестоко подавив восстание и обратив в рабство многих островитян. Она сочетала в себе качества сильной и роковой женщины и давала столько поводов для скандальных пересудов, что любой рассказ о ней неизбежно будет воспринят скептически. Более того, источником истории, связавшей ее с Колумбом, был известный своими сексуальными похождениями Микеле де Кунео из Савоны, сопровождавший Колумба при втором пересечении Атлантики (другие его байки на эту тему включают весьма красочный рассказ о соблазнении местной девушки с помощью веревки). Однако Кунео упоминает о романе Колумба настолько небрежно, между делом, что все это звучит не слишком убедительно. Повествует он об остановке экспедиции в Гомере следующим образом: «Если бы мне пришлось рассказать вам, сколько празднеств и салютов мы устроили там, это заняло бы слишком много времени, и все это ради тамошней хозяйки, в которую в давние времена наш адмирал был влюблен без памяти»[176].

С мая 1486 года по сентябрь 1487 года Колумб, вероятно, бо́льшую часть времени пребывал при испанском дворе, получая содержание от монархов. Именно в этот период, возможно, в конце 1486 – начале 1487 года, если судить по наличию специально приглашенных экспертов, его Атлантический проект был представлен на рассмотрение комиссии «мудрецов, ученых чиновников и мореплавателей», которой монархи поручили оценить его[177]. Это событие породило огромное количество домыслов и множество невероятных легенд, включая печально известную утку о том, что эти «эксперты» считали мир плоским[178]. Однако поддающихся проверке фактов очень мало. Только два члена комиссии известны по именам: ее председатель брат Эрнандо де Талавера (исповедник монархов из ордена иеронимитов, впоследствии ставший архиепископом Гранады) и Родриго Мальдонадо де Талавера, бывший профессор Университета Саламанки, присоединившийся к Королевскому совету в качестве штатного администратора в 1480 году. В своих воспоминаниях Мальдонадо описал итоговое заключение комиссии: «Все согласились с тем, что то, что говорил адмирал, никак не могло быть правдой, но вопреки их мнению адмирал решил отправиться в это путешествие»[179]. Традиционно считалось, согласно описанию Бартоломе де Лас Касаса, что речь шла не о коротком пути в Азию или не только о нем, а о подтверждении существования Антиподов. Моряки, которые позже давали показания на судебном процессе между семьей Колумба и короной, вспомнили о том, что, возможно, вызвало еще одно сомнение у комиссии: португальцы не обнаружили новых земель в Западном океане[180]. Никакие другие свидетельства не находятся достаточно близко к событию, чтобы их стоило рассматривать.

Исход встречи с экспертами вряд ли мог обнадежить Колумба, что объясняет, почему он на некоторое время возобновил усилия найти покровительство в Португалии в 1488 году[181]. Однако это ни в коем случае не было окончательной неудачей. Наше представление о нем как о герое закреплено в исторической традиции, которая всегда была готова использовать романтические аспекты истории Колумба, однако оно может быть обманчивым. Весьма заманчиво принять самооценку Колумба как отчаявшегося изгоя, осыпаемого насмешками, но возможно, было бы лучше подчеркнуть положительные аспекты затруднительного положения Колумба, которые способствовали выходу из кризиса, вызванного выводами комиссии, и в конце концов привели к успеху. Ему суждено было стать автором собственной легенды, в которой он вел одинокую, долгую и решительную борьбу в самых неблагоприятных обстоятельствах, чтобы одержать окончательную победу, несмотря ни на что. Тем не менее объективный наблюдатель при испанском дворе в конце 1480-х годов увидит Колумба в окружении друзей и помощников. Правда, его специфическая космография пользовалась уважением немногих экспертов, но они редко принимают решения, и успех его поисков покровительства зависел именно от политической и финансовой поддержки, а не от просвещенного мнения специалистов. Постепенно, между 1486 и 1492 годами, по-видимому начиная с 1489-го, Колумб постепенно увеличивал число сторонников, которые в конце концов стали непреодолимой силой. Он нашел лоббистов, занимавших высокие посты, и влиятельных лиц, чей политический авторитет был более чем достаточным противовесом скептицизму ученых, но гораздо большего труда стоило ему приобретение сподвижников из числа потенциальных «финансовых ангелов», чья готовность вложиться в предприятие имела решающее значение.

Конечному успеху способствовали многие элементы.

Колумб упорно добивался поддержки своего проекта, будучи способен «уболтать» тех, кого не смог убедить. Он получил материальную помощь благодаря известности и сочувствию со стороны соотечественников-генуэзцев и группы флорентийцев. Рост доверия к целеустремленному политическому руководству в лице католических монархов и их окружения стимулировал создание экспансионистских проектов и инвестиции в них. Соперничество между Испанией и Португалией обострило интерес Испании к заморским завоеваниям и к торговле с Востоком. В некотором отношении война против Гранады, которую Фердинанд и Изабелла начали в 1482 году, также благоприятствовала замыслу Колумба, потому что, хотя отвлекала монархов и поглощала часть их энергии, она создала острую потребность в новых источниках золота взамен утраченных из-за потери гранадской дани. Стимулом, связавшим все эти элементы, стало завоевание Канарских островов, объединившее группу администраторов и финансистов, которым предстояло стать ядром сторонников Колумба.

Мозговым центром испанцев на Канарских островах, сколачивавшим военные группировки, собиравшим группы инвесторов и разрабатывавшим финансовые комбинации, был Алонсо де Кинтанилья, чиновник казначейства, один из самых влиятельных политических деятелей в царствование Фердинанда и Изабеллы. По-видимому, на него была возложена ответственность за организацию завоевания Канарских островов с 1480 года, когда сокращение доходов от продажи индульгенций вызвало финансовый кризис. Он ввел целый ряд мер, включая заклад королевской добычи и обращение за помощью к итальянскому, главным образом генуэзскому, капиталу. Таким образом, он наметил контуры схемы, которая позже станет работать на финансирование путешествия Колумба. Сам Кинтанилья сыграл важную роль в организации такой же поддержки «индийского предприятия» Колумба, как и в случае завоевания Канар. В обоих ситуациях его поддерживали ключевые фигуры – генуэзские купцы из Севильи Франческо Пинелли и Франческо да Ривароло. Пинелли занимался финансами Канарских островов столько же времени, сколько и Кинтанилья, поскольку с марта 1480 года он распоряжался поступлениями от продажи индульгенций для финансирования войны. Первая личная субсидия Кинтанильи подобного рода была выделена в апреле того же года. Пинелли приобрел первую сахарную фабрику на Гран-Канарии и предоставлял займы завоевателям других Канарских островов. Как сторонника Колумба, монархи сделали Пинелли одним из первых администраторов торговли в Новом Свете, когда оформили ее в виде королевской монополии в 1497 году. Франческо да Ривароло, возможно, добился еще большего успеха. Нет никаких свидетельств того, что он внес личные средства в завоевание Гран-Канарии, но его зять был одним из крупнейших инвесторов, семья Ривароло представляла собой сплоченное деловое партнерство, умело управляемое патриархальным главой семьи Франческо. Он сам принимал участие в финансировании завоевания островов Пальма и Тенерифе и стал самым богатым торговцем на архипелаге, чьи интересы в основном сосредотачивались на сахаре и красителях. Он служил опорой Колумбу, помогал финансировать четвертое плавание и управлять его судоходными интересами в последние годы жизни. Некоторые деятели вне круга генуэзцев из Севильи также приложили руку к финансированию завоевания Канарских островов: герцог Медина-Сидония, которого Колумб (согласно традиционному мнению авторов XVI века) рассматривал как возможного покровителя; флорентиец Джанотто Берарди, который, вероятно, оплатил часть личного вклада Колумба в первое трансатлантическое путешествие. Этих совпадений достаточно, чтобы завоевание Канарских островов и открытие Америки можно было в какой-то степени рассматривать как деятельность одной и той же группы людей[182].

Другим источником поддержки Колумба при дворе служило окружение наследника престола, инфанта дона Хуана. Тот был кумиром своего необычного маленького двора в королевском доме. Его окружение официально не выделялось в отдельный двор до 1486 года, но слуги, управляющие и компаньоны инфанта составляли отдельную группу с самого его младенчества в конце 1470-х годов. Все вместе это представляло собой странное зрелище: вялый, слабый мальчик, окруженный самыми выдающимися и могущественными мужчинами и женщинами Испании, а также изысканными ритуалами. Атмосфера, сложившаяся возле принца, передана в описании, оставленном одним из его приближенных, Гонсало Фернандесом де Овьедо, будущим историком Вест-Индии[183]. Свиту инфанта составляли люди поистине блестящие, служба при нем поднимала по служебной лестнице к власти и влиянию при дворе и в королевстве. Среди административного персонала были некоторые полезные люди, такие как Гонсало де Баэса, казначей двора инфанта, позже назначенный на соответствующую должность при дворе королевы; Хуан Веласкес де Куэльяр, хранитель счетов, впоследствии занимавший такую же должность при дворе короля; и Хуан де Кабреро, камергер инфанта, которого повысили, чтобы он служил в том же качестве королю. Знакомство с ними могло принести пользу Колумбу в будущем. То были не простые чиновники, а могущественные люди, ключевые звенья в цепи покровительства, с помощью которой монархи стремились увеличить свою власть. Возможности для получения протекции при дворе инфанта были ограничены, поскольку его свите платил непосредственно королевский секретарь. Тем не менее, как заметил Овьедо, «казначеи могут приносить выгоду в силу своих обязанностей», через них получали прямой доступ к королю и королеве, расширявшийся по мере продвижения их карьеры.

Наряду с чиновниками имелись еще «компаньоны» инфанта: его ровесники, занятые в качестве товарищей и участников развлечений, к ним присоединился и сын Колумба Диего в 1492 году[184], а также группа пожилых людей, опекающих инфанта и занимающихся его развитием. В младшую группу входил Антонио де Торрес, будущий губернатор Гран-Канарии и товарищ Колумба, а в старшую – Николас де Овандо, будущий губернатор Эспаньолы. Роль постоянного опекуна инфанта выполнял брат Диего Деса из ордена доминиканцев, воспитавший своего подопечного, по словам Овьедо, «отлично обученным всему, что подобало королевской особе; в особенности принц был убежденным католиком и изрядным христианином». Однако ум инфанта был поверхностным и негибким, и религиозные штудии – единственное, к чему он проявлял наибольшее пристрастие. Подобному воспитанию способствовала вся атмосфера двора дона Хуана:

Овьедо также утверждал, хотя и менее безапелляционно, что Хуан стал «хорошим латинистом», но по правде говоря, инфант неспособен был говорить на латыни или заниматься какой-либо другой интеллектуальной деятельностью. Он свободней чувствовал себя, рискуя мелкими ставками в азартных играх или пересказывая шутки своего парикмахера, чем за серьезной учебой. Тем не менее в его уборной имелся столик для шахмат, и можно предположить, что он понемногу тренировал свой ум, опорожняя кишечник. Он оставался инфантильным, даже выйдя из отрочества: такое поведение отвечало потребности в безопасности при дворе, где от принца ждали ответственности и величия, намного превосходившего его скромные возможности. Он никогда не спал без света ночника. Он был ненасытным сладкоежкой. Его буфет постоянно полнился сладостями, которыми он мог лакомиться, особенно фруктовым вареньем, густым айвовым желе из Валенсии, воздушными смесями из яичного желтка с сахаром и анисовых шариков. Отчасти это могло быть унаследованным вкусом, – известно, что его родители объедались сластями по крайней мере во время одного королевского визита в Валенсию. Все дети монархов, по-видимому, воспитывались на сиропе из розовых лепестков, что отмечено в хозяйственных отчетах Изабеллы: инфант мог за год выпить сиропа на такую сумму, которой хватило бы, чтобы в течение года содержать вооруженного солдата. Ненормальная жадность Хуана к кондитерским изделиям дополняет другие его инфантильные черты. Можно также предположить, что проблемы принца усугублялись тем, что королевские обязанности Изабеллы лишали мальчика материнской любви. Также этим можно объяснить его преувеличенную привязанность к своей няне, доверенному лицу Колумба Хуане де Торрес-и-Авиле. «Я больше, чем кто-либо другой, должен быть твоим мужем» – вот типичный пример письменного обращения Хуана к ней[186].

Вялый мальчик был окружен изысканными придворными ритуалами. Его обычный день начинался с того, что приходили трое слуг, чтобы помочь ему одеться и умыться в двух серебряных тазах. Оруженосец пристегивал полагающийся инфанту меч и кинжал. Являлись парикмахер и сапожник, которые «выдумывали всякие нелепости». Хуан совершал утреннюю молитву, слушал мессу и садился за уроки с Диего Десой. Когда не было придворных мероприятий или охоты, он развлекался за игорным столом со скромными ставками или раздачей милостыни нищим и просителям, а также чаевых торговцам и прислуге. Больше всего тратилось на одежду. Во время вечернего туалета, когда он мыл руки, воду на них выливал Хуан де Кабреро, или его преемник Хуан де Калатаюд, или, в случае нахождения в это время при дворе инфанта, один из грандов Кастилии в неизменном порядке старшинства: коннетабль Кастилии; адмирал Кастилии; герцог Медина-Сидония; герцог Инфантадо, маркиз Вильена, граф Бенавенте. Наконец, раздеваясь, инфант разбирался с прошениями и памятными записками, накопившимися за день.

Неясно, что особенно расположило членов королевского двора к Колумбу. В отличие от лиц, финансировавших завоевание Канарских островов, у них не было очевидного интереса к Атлантическому проекту, и можно предположить, что за этим скрывались какие-то неизвестные личные связи. Однако несомненно, что в окружении инфанта нашлось несколько преданных друзей Колумба. Самым выдающимся среди них был брат Диего Деса, наставник инфанта, с которым, как явствует из более поздних писем Колумба, он долгое время был в исключительно близких отношениях. В последние годы жизни Колумб с ностальгией вспоминал время, проведенное в доме Диего Десы, упоминал о «братской любви», которую они питали друг к другу, и уверял своего сына, что между ними существует взаимное доверие. Сохранившееся письмо Колумба Диего Десе свидетельствует, насколько полной была эта уверенность, поскольку Колумб позволил себе прямую критику короля, которого он недвусмысленно обвинил в вероломном нарушении обязательств и противодействовать которому, как он жаловался, означало бы «бороться с ветром». Такое опасное обвинение, доверяемое исключительно по секрету, возможно только при наличии особых отношений между кающимся и исповедником. Дружба с Десой оказала огромную помощь Колумбу, когда доминиканец поднялся на службе церкви и государству: наставник инфанта в 1486 году; епископ Саморы в 1494 году, а затем Паленсии, Саламанки и Хаэна; Великий инквизитор в 1499 году; архиепископ Севильи в 1505 году. Именно Диего Десе Колумб приписывал заслугу того, что его открытия были сделаны на службе Испании. «Он был причиной того, что Их Высочества дали разрешение на путешествие в Индию, и я остался в Кастилии, когда уже собирался покинуть страну»[187].

Другие члены окружения инфанта использовались Колумбом в качестве привилегированных каналов доступа к королю и королеве: няня инфанта Хуана де Торрес-и-Авила служила доверенным лицом, с которым Колумб, судя по сохранившемуся письму к ней, написанному в 1500 году, мог откровенничать почти так же свободно, как с Диего Десой. В своем письме он обращается с ней как с посвященной в его отношения с королевой. Ее брат Антонио де Торрес, хотя и не обладал сравнимым влиянием, оказался посланником Колумба к монархам в 1494 году, отправленным обратно с Эспаньолы после того, как сопровождал Колумба во втором путешествии через Атлантику, чтобы выступить в защиту Колумба от его недоброжелателей. Хуану де Кабрере, который был переведен от двора инфанта на должность камергера двора короля Фердинанда, традиционно (с начала XVI века) приписывалась критически важная роль в получении королевской санкции на планы Колумба. Что именно он, предположительно, сделал, неясно, но у него имелась непревзойденная возможность оказывать влияние во время ежедневных встреч с королем для процедуры одевания или их послеобеденных бесед, когда, по словам другого придворного инфанта, последовавшего за Колумбом в Вест-Индию, «король приказывал принести для него небольшое кресло, на которое тот садился и сердечно обсуждал дела с королем, как с человеком, которого любит». Глава двора инфанта Гутьерре де Карденас, зять адмирала Кастилии и обладатель некоторых высших придворных и государственных должностей, традиционно считается другом и сторонником Колумба. Хотя его репутация не подтверждается сохранившимися документами, это мнение, по-видимому, заслуживает доверия, учитывая роль двора инфанта как оплота сторонников Колумба. Деловые интересы Карденаса в торговле канарскими красителями, по-видимому, привели его к тесному контакту с некоторыми финансистами из окружения Кинтанильи[188].

Третья группа, чьей поддержкой заручился Колумб, была связана с морским портом Палос, материально-технической базой его предприятия, включавшей корабли и матросов. Основной фигурой в этой группе, вероятно, был францисканец Антонио де Марчена, единственный придворный астроном, поверивший географическим выкладкам Колумба. Позже Колумб отдал должное исключительной роли Марчены в письме монархам: «Ваши Высочества уже знают, как я семь лет обретался при их дворе, умоляя о согласии на этот проект… и ни разу за все это время не было кормчего, моряка, философа или другого эксперта, который бы не высказался о ложности моего предложения, и мне никто не помогал, кроме брата Антонио де Марчены». Монархи даже предложили Марчене последовать за Колумбом в путешествие через Атлантику, «потому что он хороший астроном, и нам всегда казалось, что он согласен с вашим мнением»[189]. Марчена являлся главой францисканцев провинции Андалусия и одно время служил настоятелем францисканского монастыря Ла-Рабида в Палосе, расположенного с видом на то место, где Гвадалквивир впадает в Атлантический океан. То было суровое и закрытое сообщество, но Марчена – не единственная связь монастыря с суетой двора. Другой настоятель, брат Хуан Перес, был одним из духовников королевы. Колумб посетил Ла-Рабиду летом 1491 года: в легенде, согласно которой он впервые случайно зашел в монастырь шестью годами ранее, выпрашивая по бедности еду для своего заболевшего сына, вероятно, смешались бестолковые показания забывчивых свидетелей и некое романтическое представление о жизни Колумба в то время[190]. Однако визит 1491 года имел решающее значение для продвижения планов Колумба. Он сделался поводом для консультаций с местным врачом и астрономом по имени Гарсиа Фернандес, с судовладельцем Мартином Алонсо Пинсоном, который должен был обеспечить Колумба кораблями для путешествия, и, возможно, с моряком, обычно именуемым Педро Васкесом, который был источником рассказов о мимолетных высадках далеко в Атлантике и мог бы, как кормчий первооткрывателей островов Флорес и Корву, располагать более полезными сведениями, чем среднестатистический древний мореплаватель[191]. Затем брат Хуан Перес связался с двором, возможно, отправившись туда лично, чтобы представить новые замечания по поводу проекта. Последствия его вмешательства были значительными: королева прислала деньги, чтобы Колумб мог одеться подобающим образом для новой аудиенции, и разрешила ему нанять мула, чтобы он приехал верхом. То была серьезная привилегия, предоставленная только потому, что стесненные обстоятельства Колумба сказались на его здоровье, – монархи вели военные действия и насаждали строгую экономию, так что использование мулов было ограничено.

Были и другие лица, о чьей поддержке Колумба нельзя сказать с уверенностью. Во всех ранних вторичных источниках примасу[192] Кастилии, архиепископу Педро Гонсалесу де Мендосе, приписывается поддержка Колумба, но неясно, почему и на каком основании. Королевский духовник, брат Эрнандо де Талавера, фактически возглавлявший комиссию экспертов, отвергшую план Колумба, был тем не менее расценен Пьетро Мартире д’Ангиерой, итальянским гуманистом, нанятым Фердинандом и Изабеллой, как способствовавший успеху Колумба, а Бартоломе де Лас Касас считал его «полезным». Известно, что единственная помощь, которую он оказал, заключалась в том, что он передал часть денег, собранных для первого путешествия, на хранение Колумбу[193]. Колумбу нравилось, возможно из самообольщения, включать и саму королеву в число своих давних друзей при дворе. «Все остальные не верили, но королеве, моей госпоже, Бог даровал дух понимания… и великую силу и сделал ее наследницей всего, как дорогую и горячо любимую дочь». Если учесть всех одиночек, которых Колумб, как предполагается, считал прародителями своего успеха, получилась бы значительная шеренга: Диего Деса, неназванные «два монаха» (одним из которых большинство комментаторов считают Хуана Переса), Антонио де Марчена, Хуан де Кабреро, казначей короны Арагона (к которому мы еще вернемся) и сама королева. Не все из них могли быть однозначно полезны делу Колумба, и мы явно имеем здесь дело с риторическим приемом. Колумб часто говорил о том, что он в особом долгу перед королевой, чтобы по контрасту выставить роль короля в менее выгодном свете. Однако объективные свидетельства показывают, что король был столь же щедр к семье Колумба после смерти королевы, как и они вдвоем при ее жизни[194].

Елейные утверждения Колумба о благосклонности королевы оказали глубокое влияние на историческую традицию, но к ним следует относиться как к непроверенным. Он был мастер галантно изъясняться, и это нравилось королеве. «Ключи от моих желаний я отдал Вам в Барселоне. Если Вы попробуете мою добрую волю на вкус, то обнаружите, что с тех пор ее аромат и пикантность только усилились… Я всецело посвятил себя Вашему Высочеству в Барселоне, ничего не утаив для себя, и это касалось как моего духа, так и моих чести и достояния». Такой тон соответствует фривольной атмосфере двора, где, как и при дворе Елизаветы I Английской, непогрешимая репутация целомудренной королевы позволяла проявлять словесную галантность. Колумб обращался к королеве в прозе в выражениях, очень похожих на те, которые выбрал, например, Хуан Альварес Гато в стихах:

Или же:

Таким образом, Колумб, по-видимому, знал, как привлечь внимание Изабеллы, но вряд ли можно доверять его рассказам или прославляющим Колумба свидетельствам об отношении королевы к таким панегирикам[195].

Можно четко выделить еще одну группу сторонников Колумба, центром которой являлись чиновник казначейства короны Арагона Луис де Сантанхель и, вероятно, его коллега Габриэль Санчес[196]. Сантанхель приобрел некоторые финансовые полномочия в Кастильском королевстве, особенно в управлении делами местных ополчений и в связи с продажей индульгенций. Его близкими соратниками по выполнению этих обязанностей были Алонсо де Кинтанилья и Франческо Пинелли. Важность Сантанхеля для Колумба, по-видимому, заключалась в его роли финансового посредника, объединившего источники инвестиций и средства сбора денег, что в конечном итоге сделало возможным предполагаемое путешествие. Искомая сумма не была запредельной: два миллиона мараведи – это примерно годовой доход провинциального аристократа средней руки, но предприятие было рискованным, ученые мужи относились к нему с насмешкой, а во время войны средств всегда не хватает. Деньги должны были быть собраны воедино, а крупные суммы застрахованы.

[159] C. Verlinden, “A Precursor of Columbus: The Fleming Ferdinand van Olmen (1487)”, The Beginnings of Modern Colonization (Ithaca, NY, 1966), 181–195; Morison, Portuguese Voyages in America before 1500, 44–45.

[160] Martins da Silva Marques, Descobrimentos portugueses, iii. 124, 130, 278, 317, 320–332, 552.

[161] Las Casas, i. 149–150.

[162] Textos, 357.

[163] Королевская власть разрешала частным лицам использовать вооруженные суда для захвата торговых кораблей противника. Каперами называли сами корабли и судовой экипаж.

[164] Конкиста – испанская колонизация Америки; конкистадор – ее участник, от исп. завоеватель.

[165] Сюзеренитет – в средневековой Европе система феодально-вассальных отношений (сюзерен – феодальный правитель). В данном контексте речь идет о королевской власти.

[166] E. Aznar Vallejo, La integracion de las islas Canarias en la corona de Castilla (Seville—La Laguna, 1984), 23–87; Documentos canarias en el Registro del Sello (La Laguna, 1981), 1–30; G. Chil y Naranjo, Estudios históricos de las islas Canarias, 3 vols. (Las Palmas, 1876–1891), ii. 632–634; A. Rumeu de Armas, “La reivindicación por la corona de Castilla del derecho sobre las Canarias mayors”, Hidalguia, 32 (1959), II; “Cristobal Colón y Doña Beatriz de Bobadilla”, El Museo Canario, 20 (1960), part II, 263–267.

[167] J. López de Toro, “La conquista de Gran Canaria en la Cuarta Década de Alonso de Palencia”, Anuario de estudios atlanticos, 16 (1970), 332.

[168] A. Rubió i Lluch, Documents per l’història de cultura catalana mig-eval, i (Barcelona, 1908), 52–54; M. Menéndez y Pelayo, Historia de los heterodoxos españoles, 7 (1948), 232 ff.; J. Carreras Artau, Relaciones de Arnau de Vilanova con los reyes de la casa de Aragón (Barcelona, 1955), 43–50.

[169] Францисканцы – нищенствующий монашеский орден, основан святым Франциском Ассизским в XIII в.; францисканцы проповедовали аскетизм и боролись с обмирщением церкви, как и другие монашеские ордена.

[170] Milhou, Colón y su mentalidad mesiánica, 361–400.

[171] Ibid. 391–393; J. Manzano y Manzano, Cristóbal Colón: Siete años decisivos de su vida (Madrid, 1964), 198–200.

[172] J. M. Cordeiro Sousa, “La boda de Isabel de Castilla”, Revista de archivos, bibliotecas y museos, 60 (1954), 35.

[173] Cartas, 144–145; обращение к Медине-Сидонии подтверждается только традицией, которая также отвечает за хронологию, которой я здесь придерживаюсь. Период покровительства герцога может быть точно так же перенесен на время после 1488 года. Доказательства собраны и проанализированы со смесью доверия и проницательности в Manzano, Cristóbal Colón, 163–225. Участие Медины-Сидонии, возможно, было вызвано путаницей с его ролью крупного инвестора во втором пересечении Колумбом Атлантики (Navarrete, i. 352).

[174] Textos, 339, 344.

[175] Ibid. 309, 362.

[176] Cartas, 239–240; Rumeu de Armas “Colon y Doña Beatriz”, 259–272.

[177] Pleitos, iii. 390.

[178] См. Morison, i. 117.

[179] Pleitos, iii. 390.

[180] Manzano, Cristóbal Colón, 97–99.

[181] Cartas, 142–143; эта поездка в Португалию не может считаться абсолютно доказанной, но это согласуется со многими косвенными доказательствами: см. Manzano, Cristóbal Colón, 148–162.

[182] F. Fernández-Armesto, “La financiación de la conquista de las islas Canarias durante el reinado de los Reyes Católicos”, Anuario de estudios atlánticos, 28 (1982), 343–378; Pike, Enterprise and Adventure, 99. Можно предположить, что Берарди внес определенный вклад в силу своего членства в синдикате Кинтанильи, но его конкретная роль, возможно, была преувеличена некоторыми историками, которые делают рискованные выводы из долга Колумба, упомянутого в завещании Берарди. См. Manzano, Cristóbal Colón, 321–328; C. Varela, Cristóbal Colón y los florentinos (1988), 49–51.

[183] G. Fernández de Oviedo, Libro de cámara del principe Don Juan (Madrid, 1870).

[184] Navarrete, i. 309.

[186] G. Maura, El principe que murio de amor (Madrid, 1953), 48; A. and E. A. de la Torre (eds.), Cuentas de Gonzalo de Baeza (Madrid, 1955), 208.

[187] Textos, 345, 352, 358.

[188] Manzano, Cristóbal Colón, 267–268; Fernández-Armesto, The Canary Islands after the Conquest, 22, 72; M. Serrano y Sanz, Origenes de la dominación española en América (Madrid, 1918), p. ccxviii-ccxxxi.

[189] Textos, 243; Navarrete, i. 364.

[190] A. Rumeu de Armas, La rábida y el descubrimiento de América (Madrid, 1968), 33–41. Визит остается возможным, но нет веских оснований верить в это.

[191] Pleitos, iii. 353; iv. 244–246; viii. 258, 300–1, 339–342; Rumeu de Armas, La Rábida, 67–84; Historie, i. 76–77; Las Casas, i. 68–69.

[192] Примас – почетный титул в Римско-католической и англиканской церкви.

[193] Epistolario, i. 242; Las Casas, i. 168. Об их роли говорилось на судебном процессе семьи Колон с короной в 1515 году: Pleitos, ii. 55.

[194] См. с. 179. [страница оригинала]

[195] Textos, 264, 303; R. O. Jones, “Isabel la Católica y el amor cortés”, Revista de literatura, 21 (1962); F. Marquez Villanueva, “Investigaciones sobre Juan Álvarez Gato”, Anales de la Universidad Hispalense, 17 (1956).

[196] Serrano y Sanz, Origenes, p. xcvii-clxxii.