Взрыв: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Уложив попугайчика, Гровс вынул зажигалку в виде округлого кита.

— Все увязано, господин Петраков. Еще как! — Он резко изогнул хвост кита — из головы тонкой струей выплеснулся огонь. — Прелесть... Вы знаете, какое оружие будет применено в новой войне? Никто не знает. Надо быть готовым к любой неожиданности. Наш городок не только научный Центр, но и место для проживания нескольких тысяч самых влиятельных людей. Видели пустые дома? Для них. Купол предохранит от радиоактивных осадков. И не только осадков. Под куполом — свой микроклимат. Живи в удовольствие даже при термоядерной войне. В случае «прокола» атмосферы... Купол изнутри можно задернуть надежной изоляцией... Короче говоря, все предусмотрено. Какие у нас фильтры для воды, воздуха!.. Сколько доведется жить здесь? Вот это задача... Но мы останемся в живых; все погибнут, а мы останемся. Единственными полновластными хозяевами всего мира! В наших руках будут все промышленные и военные мощности. Ничто не сможет поколебать нас. Фактически жизнь на земле начнется заново; от нас будут вести отсчет новым векам, допустим, как от рождения Христа. Вот тогда и наступит долгий и настоящий мир, не с кем будет воевать.

Он поглаживал зажигалки одну за другой, любовался ими, азартно сверкая глазами.

— Запасов продуктов, пресной воды, дыхательной смеси надолго хватит. Но не навечно же! Да и о периоде полураспада атомного ядра забывать нельзя. Потребуется не один год, пока появится возможность выйти в открытый мир. На все эти годы надо законсервировать, сохранить жизнь человека. Минует опасность, и, пожалуйста, можете ехать куда угодно... Как сохранить жизнь, причем надолго, при минимальном расходовании продовольствия, воздуха, воды? Ясно, при значительном сокращении в организме обмена веществ. Застопорить надо... Вот так родился главный эксперимент, тот, что с солдатом и с парнями в казарме. А помните — женщина, шахматисты? Это лишь варианты эксперимента. Многое сделано, а вывести солдата из критического состояния, вернуть к нормальной жизни пока не удается. Из-за этого и задержка. Решим последнюю задачу, тогда и развяжем руки нашим коллегам. Все-таки жить всем хочется. Даже тем, кто, может быть, начнет войну. Купол они приготовили для себя.

— Вот как!.. — по-детски изумился Иван Андреевич. — Не слишком ли просто и легко? Решится вопрос с солдатом и — война.

— Смешной человек... Не для развлечения и не для племен с набедренными повязками построен купол. А насчет решения вопроса войны... Не думайте, что такой эксперимент у нас один.

— Значит, сейчас на очереди проблема консервации жизни... И тогда — война... — с трудом выговаривал Иван Андреевич, еще не осознав, не поверив до конца словам Гровса.

— Конечно. Ну не сразу, может быть... Но подготовка к ней этим будет закончена. — Гровс закрыл ящичек, на середине крышки погладил ладонью по раскрылатившейся чайке из потемневшего серебра: — Начнется война, и тогда на вашей родине, господин Петраков, в своей собственной квартире, у вас будут большие шансы распрощаться с жизнью. Зачем уезжать отсюда? Лучше всего, господин Петраков, нам с вами вместе поработать здесь и подольше пожить. В свое, так сказать, удовольствие.

Иван Андреевич тяжело поднялся. Ноги словно окаменели. На побледневшем лице часто дергался краешек правого века. Он коснулся галстука, словно проверяя, не сдвинулся ли с положенного места, коснулся пуговиц пиджака — застегнуто ли?

— Я не могу больше находиться с вами, — дрожал его голос. — То, что вы говорите... Чудовищно!..

Обогнув Гровса, он медленно продвинулся между рододендроном и китайской розой. У выхода на изогнутую лестницу зацепился ногой за еле выступавшую складку бордовой дорожки и чуть не упал. Брызгавшийся мелкими холодными каплями фонтан уже не привлек внимания.

Гровс хотел было задержать профессора. Но что это дало бы? В таком состоянии Петраков не скажет ни «да» ни «нет». А если и скажет, то можно ли поверить? Нервы сдали... Придется подождать. А вообще, с человеком, у которого расшатаны нервы, легче справиться. Теперь остается дожать этого Петракова, никуда он не денется. Время уходит — вот что плохо.

Дверь за Петраковым захлопнулась с резким, дребезжащим стуком. Гровс даже вздрогнул — никто еще так бесцеремонно не уходил отсюда. «Что же делать?» — смотрел он на дверь через гибкие струи фонтана.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Иван Андреевич размеренно ходил, ходил по улицам городка час, другой и не мог успокоиться. Душевное равновесие не восстанавливалось, пытался осмыслить все слова Гровса, но трезвой оценки не получалось.

«Будто жил оторванным от всего мира, — возбужденно думал Иван Андреевич. — Не видеть растущего засилья зла — это ни на что не похоже! Ученый, профессор... Какой же я ученый, когда не обращал внимания на то, от чего шарахаются нормальные люди! Чрезмерная доброта, доверчивость — вот в чем слабость моя. Чрезмерная... Впрочем, не они ли, доброта и доверчивость, не дали злу проникнуть в душу, отравить ее подозрительностью к людям?..

Французу Клоду Гельвецию принадлежат слова: «Человек в естественном состоянии должен быть жестоким». Он утверждал, что гуманность есть результат воспитания, а не дана людям природой. Могу ли согласиться с Гельвецием? Но... попробую занять его далеко не безупречную, зато откровенно жесткую позицию. Попробую... Значит, по его словам, я родился, чтобы быть жестоким. Допустим. Насколько я знаю себя, меня никто не воспитывал. Будто бы так. Ну, были, конечно, школа, институт, коллектив лаборатории... Стоп! В той же школе, в институте и — дальше, дальше — было совершенно конкретное общество, а если смотреть шире — на все, что окружало, то была самая обычная, нормальная жизнь, какая породила меня как личность. В этой жизни я не мог стать жестоким, господин Гельвеций! И все же — неужели ты прав, мудрец?..

Я все помню. У меня были хорошие условия, чтобы заниматься любимым делом. Наука захватила меня целиком; даже не отдавал себе отчета, сколь благодушен я был в своей увлеченности. Лучших дней в моей жизни не сыскать. Может быть, это и было настоящее счастье?

В это же время — неофашистские сборища, бои на Ближнем Востоке, предательство одних и наглость других, обострение обстановки в Персидском заливе... Я слышал обо всем этом, но не считал для себя столь уж важным вникать в суть происходящих событий. Я полагал, кто-то другой в силу служебных обязанностей занимается этим делом...

И уже созрели на Западе характеры для эксперимента над солдатом, шахматистами, над парнями в казарме, в конечном счете — для уничтожения людей... Эти характеры уже готовы убить меня и таких же благодушных, как я. Для сохранения собственной жизни строят купол... Вот куда направлены усилия, чтобы... добиться продления жизни. До чего дошло?! Продление жизни одних во имя уничтожения других...

А я занимался кровным своим делом, и это казалось для меня достаточным. Имел настоящую семью, наслаждался живой зеленью и ласковым солнцем, дышал натуральным, без кондиционера, воздухом. Доброта, доверчивость — вот мой купол! Благодаря этому своему куполу мне удалось кое-что сделать. Спасибо ему! Увлеченный, я слишком мало общался с людьми. Кажется, что мало. Вот этого жаль, не то быстрее бы научился распознавать профанацию в науке, беспощаднее был бы при встречах со злом в любой его форме. Я никому не причинял зла, думал, что и мне никто не сделает ничего плохого. Вроде бы не за что. Нашли за что! Несогласие с моим образом жизни, с моими убеждениями — разве этого мало?

Доброта — богатство души; как всякое богатство, она может обернуться для недругов упрямством, беспощадностью. Она не поддастся сжатию, какие бы усилия не приложили вы, господин Гровс...

Главное — выбраться из-под прозрачного купола. Я обязан воспрепятствовать тому, что готовится для людей. Я обязан выбраться отсюда!

Правдивы, глубоки в своих мыслях древние мудрецы. Нужны немалые силы, чтобы смириться с тем, чего я не могу изменить. Нужно мужество, чтобы бороться с тем, что я должен изменить. Надо суметь отличить одно от другого...»

Иван Андреевич презирал себя за слабость — раскис под конец беседы с Гровсом. Вида хотя бы не подал, чтобы не знал Гровс о твоей простой человеческой слабости. Гром, он ведь не всегда с разрушительным действием. Зато какой чистый воздух бывает после грозы!.. «Не боец я, не боец... — болью ныла душа Ивана Андреевича. — Надо немедленно что-то делать, без раскачки. Если потеряю время, тогда труднее будет скрыть ноты, по каким придется петь новую для Гровса песню. С чего начать? Вот сейчас самое важное».

Общение с миром невозможно, это Ивану Андреевичу ясно. Посоветоваться не с кем, для этого нужны верные люди. Но где их найдешь? Да и что они посоветуют, если бы и встретились? Стены, бетон кругом, купол...

А как нужны люди! В одиночку не разорвать окружение, не выйти в открытый мир. Гровс, Жак, Уоткинс, Регина, Хаббарт... Нет людей. Полное одиночество в этом цивилизованном обществе.

Разве люди не в силах покончить со средствами своего же уничтожения? Что будет, если ему, Ивану Андреевичу, не удастся выбраться отсюда и он не сообщит о работе под куполом? Неужели зло так всемогуще?..

Было время, когда лук и стрелы считались самым грозным оружием. Вмешалась религия, она стремилась ограничить применение этого оружия. Специальная папская булла запрещала использовать треножники и подставки для уверенной наводки арбалетов. Тогда бы возросла точность стрельбы. Два столетия действовал запрет. А потом?.. Многое было потом.