Лгунья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Золото в ночи.

Пьесы:

Электра.

Амфитрион 38.

Интермеццо.

Юдифь.

Дополнения к путешествию Кука.

Парижский экспромт.

Содом и Гоморра.

Сумасшедшая из Шайо.

Аполлон Белакский.

Троянской войны не будет.

Ундина.

Для Лукреции.

Гракхи.

ЛГУНЬЯ

Глава первая

Реджинальд избегал женщин. Не оттого, что он их не любил. Просто он, вероятно, острее своих друзей ощущал известную истину: в его возрасте мужчина перестает быть охотником и превращается в добычу. Стоит женщинам увидеть человека, перешагнувшего сорокалетний рубеж, как они наперегонки бросаются за ним в погоню, спеша перехватить у смерти все, что еще остается в нем от нежности, мудрости, да и от сил тоже. Они вступают, так сказать, на тропу охоты. Они преследуют его упорно и безжалостно, как гончие. Каждая женщина с удовольствием окутает саваном и тело и душу мужчины, загнанного, побежденного, погибшего ради нее. И, действительно, Реджинальд временами даже в себе прозревал то, что оправдывало эту охоту, — боязнь увидеть, как потускнеют, с победой старости, непонятые, никем не оцененные сокровища его души — доброта, ум, деликатность, неизрасходованные запасы нежности, все, что накапливалось в ней долгими годами. Социальный уровень любого собрания резко повышается с присутствием какого-нибудь эрцгерцога, явившегося инкогнито, пусть даже его считают обыкновенным торговцем. То же самое происходит и с моральным уровнем общества: его возвышает присутствие души, почитающей себя бесстрастной, но щедро наделенной благородством и преданностью, хотя бы и невостребованными.

Однако женщины не находили никакой пользы в том, чтобы благородство и преданность Реджинальда служили общему благоденствию, а не их личному. И если тот факт, что Реджинальд никогда не уединялся с женщиной, сообщал миру, как утверждали его друзья, особый блеск, особую теплоту, то почему бы этому блеску, этой теплоте не достаться одной из тех женщин, с которой он теоретически мог бы уединиться?! Случалось, конечно, что им удавалось уединиться с ним, заманив в ловушку, подобную глубокой яме с острым колом, в какую проваливаются слоны или тигры; например, пригласив его на встречу с друзьями, которых забывали позвать, или в мастерскую знакомой художницы, которой велено было не появляться до самого вечера, ну, а острый кол заменялся (знакомая художница, любящая, чтобы ее картинами любовались при ярком свете, пришла бы в ярость!) загадочным полумраком, что так способствует возвышению духа, но притом вполне годится и для всяких реальных проявлений. Увы, женщины расставляли свои тенета, не принимая во внимание ловкость Реджинальда (который ни на минуту не позволял себе вслух усомниться в том, что приглашенные друзья вот-вот позвонят в дверь, говорил о них, делал их главной темой беседы, создавал эффект их присутствия), забывая о его способности еще с порога отыскать — надо же рассмотреть картины знакомой художницы! — выключатель. Да, для того, чтобы поймать Реджинальда, требовалась, вероятно, хитроумнейшая ловушка в чаще джунглей, да еще глухой ночью при пасмурном небе, — в противном случае этот ловкач и звезды призвал бы себе на помощь. Самое печальное заключалось в том, что он никоим образом не выглядел тщедушным замухрышкой (попробовал бы кто-нибудь победить его в рукопашной схватке!) или женоненавистником (он вовсе не отрицал любовь). Поистине, это было ужасно, — он окутывал вас чем-то вроде флера святости, однако при этом сам отнюдь не выглядел неуязвимым, напротив, — даже казался слабым, слабостойким… Где-то в этой броне таилась же трещина, которую надлежало отыскать; увы, найти ее не удавалось никому. В нем было все, о чем может мечтать женщина, — неординарный, яркий, деликатный, идеальный мужчина до любви, идеальный мужчина после любви. Так где же она — любовь? Нет, решительно, следовало издать закон, не позволяющий тем редкостным особям, которых женское чутье нарекало истинными мужчинами, уклоняться от исполнения любовного долга!

А Реджинальд и не уклонялся. И он прекрасно знал себе цену как мужчине. Ему было известно, что он несет в себе заряд счастья, секрет счастья, и что он мог бы одарить им любую женщину. Все военные баталии и мирные разногласия, все победы и поражения в делах, коих он явился участником, породили хотя бы этот результат, пускай единственный, но драгоценный: они сотворили из него мужчину, достойного этого звания. Земля была планетой настоящих людей, коль скоро на ней жил Реджинальд. Если не считать двух весьма относительных недостатков его характера — способности прослезиться в театре и любви к кроссвордам, — он действительно достиг легкого, но неоспоримого сходства с тем, кого мы считаем нашим создателем.

Ему были ведомы все услады, все возбудительные прелести земной жизни, и он пользовался ими — по мере надобности. Это не отличало его от остальных мужчин. Он питал истинно братское чувство ко всем людям, и добрым и злым. Он был удачлив, но не горделив, отважен, но не тщеславен. На его долю то и дело приходились события, каждое из которых явилось бы единственной гордостью и оправданием любой другой жизни: он спасал детей, он первым входил в захваченные города, он объявил некоему королю, что тот должен немедленно отречься от престола, он провозгласил с балкона свободу и независимость одному народу, он остановил взбесившегося коня, понесшего шарабан с юными пансионерками, он был расстрелян, оставлен на месте казни — и выжил. Вся та жизнь, что исходит из других обыкновенно, банально, как пот из тела, на его пути превращалась в серию героических эпизодов. Повсюду, где бы он ни появлялся, люди готовы были принять его за короля в изгнании, за премьер-министра на своем посту; а он был просто человеком на своем посту, он получал от цивилизованного мира те же дары, что дикари получают от природы. Живой ум, эмоции, чувственность были даны ему не опосредствованно, а естественно, — так же, как хлебное дерево, мясное дерево, винное дерево дают хлеб, вино и мясо дикарям. Злые вспышки молний, робкое мерцание светляков — все было внятно ему, ничто не составляло загадки. Он черпал в деревенском пейзаже ровно и только то, что было там красочного и живописного; в буре — только то, чем она могла устрашить (конечно, если счесть ее результатом вращения земного шара, а не высшим, космическим замыслом); в спокойном море с его редкими барашками, чайками и пароходными дымками — только то, что дышит мирным величием; но его отношение ко всем этим зрелищам не заключало в себе ничего противоестественного или надуманного; и совершенно так же сообщался он с человеческими существами и животными. Никто лучше него не понимал, что есть лошадь, ее изящная красота, ее порода и стать, что есть союз всадника и лошади. Собаки и кошки с первого взгляда зачисляли его в почетные члены собачьей или кошачьей семьи. Надобно также заметить, что жизнь его облегчалась следующим обстоятельством: он достиг ее зенита, иными словами, вершины, откуда начинается спуск.

Иногда его обуревали сомнения. Он думал: «Я такой же, как другие». И принимался подстраивать человеческий инструмент, коим являлся, к резонансу окружающего мира, к его самым прелестным пейзажам, к самым устойчивым или самым эфемерным явлениям, к Шуберту, к Шопену. Но ему неизменно приходилось убеждаться в том, что между ним и вселенной существует та же прочная связь успеха, какая объединяет современнейший радиоприемник с радиоволнами. И для того, чтобы поймать нужную станцию, чтобы найти точки соприкосновения, обычно неуловимые, между океаном и невинностью, замком Шамбор и благородством, весною и справедливостью, ему не нужно было ни тратить слова, ни искать, — всего лишь появиться, вот и все.

Вместо невинной юношеской чистоты, которую он, впрочем, до поры до времени заботливо припрятал, он обладал чистотою высшего существа, каковым и являлся, и ему не хотелось расточать ее попусту.

У Реджинальда были друзья — мужчины и женщины, — питавшие тщеславные замыслы на его счет и ставившие перед собой одну и ту же цель — устроить его жизнь. Но все они ошибались. Ибо они искали равную ему, а такой не находилось. Все пытались организовать идеальный брак, коего требовал один только его внешний вид. Старые дамы, большие искусницы по части устройства законных или незаконных связей, сочли бы свою жизнь не напрасно прожитой, а все грехи — искупленными, удайся им свершение этого союза. Одни из них видели залог успеха в безупречной красоте, другие — в интеллектуальном или духовном совершенстве. Некая дама почти преуспела в своем сватовстве: она уговорила его подумать об одной молодой девушке, которой восхищались все без исключения, и он согласился взглянуть на нее, и она его действительно покорила, но тем вечером, когда его должны были представить ей, почтенная старушка узнала, что назавтра девушка уходит в монастырь. «Ловко же она нас провела! — сказала дама Реджинальду. — Однако, я уверена: если она позволит вам поговорить с нею, вы сможете ее разубедить и увлечь».

Девушка позволила. Она согласилась на получасовую встречу. Старая дама в полном восхищении оставила их наедине, заранее уверенная в победе Реджинальда над его небесным соперником, сама же уселась в гостиной играть в безик с теткой невесты. Она посулила Богу самую толстую свечу, если он согласится потерпеть поражение, и вот, по истечении получаса, девушка вышла с сияющим лицом, почти что об руку с Реджинальдом. Усаживаясь в машину, старая дама рассталась с последними сомнениями: она приметила на лице Реджинальда след помады. О, едва заметный мазок, — ведь Шанталь подкрашивала губы лишь затем, чтобы родители не сочли ее анемичной, и еще потому, что Христос любит видеть своих девственниц цветущими. Итак, цветущая девственница поцеловала Реджинальда. И, однако, на следующий день Шанталь ушла в монастырь. Она колебалась до последней минуты, ибо не находила отрады в мирской жизни, ибо слегка презирала ее, ибо почитала трусостью и эгоизмом стремление покинуть то слабое и неверное, чем отличалась эта жизнь, ради прекрасного; то низменное, что было в этой жизни, ради совершенного. И накануне того дня, когда девушка встретилась с Реджинальдом, она уже было собралась принести великую жертву, а именно, остаться в миру, играть в бридж с престарелыми ревматиками, в теннис с молодыми идиотами, беседовать с немыми и любоваться пейзажами в компании слепых.

Но последний представитель этого мира, в эти последние полчаса, заставил ее проникнуться красотою и соблазнами мирской жизни. Он вошел так тихо, заговорил так мягко, так ненавязчиво и тактично держался несколько минут вне ее, вне ее сердца, что она сразу же поняла его, и открыла свое сердце, и впустила его в свою душу. И с этого мгновения она получила, наконец, то, чем можно жертвовать, ибо величайшей жертвою стало теперь бегство от мира, в котором жил он, Реджинальд. Отныне девушка отдавала Господу не пошлое и бесцветное существование, но возможную жизнь с Реджинальдом. И величайшей человеческой жертвою, на которую она решилась и которая смертельно ранила всю ее — и плоть и сердце, — стал отказ иметь сына от Реджинальда. Насколько же ничтожно было то едва заметное красное пятнышко, что она украла у Бога, по сравнению с багряным румянцем, залившим ее лицо в момент этого отречения! А Реджинальд, со своей стороны, подумал: «Что мог бы я добавить к такому счастью? Бог в двести тысяч раз лучше меня выполнит ту роль ничтожного обожествленного человека, которая привлекла ко мне Шанталь…» Он не стал смывать этот поцелуй, — хранил его всю ночь и весь следующий день. Впрочем, к четырем часам, к тому мигу, когда Шанталь вошла в монастырь послушницей, он взглянул на себя в зеркало и увидел, что след исчез. С тех пор, когда на его щеках проступал чуть заметный румянец — знак усталости или артрита, он называл его иначе, он звал это «поцелуем Шанталь».

Ибо Реджинальда отнюдь не пугало то, что его героинь зовут Шанталь, Ядвига или Мэлси, что они носят громкие фамилии. И это не только из ненависти к «народным» романам. Просто для него это было и жизнью и, одновременно, театром. Истинно человеческий конфликт начинается не ниже, чем с королей, и божественный дух осеняет лишь тех, кто умеет презреть низменную заботу о теле, кто вообще не имеет тела, — королей и детей. Реджинальд с трепетом вспоминал о самой безумной любви, какую вызвал в другом сердце. Случилось это в Португалии, во время его посещения Алькобасы, где похоронены знаменитые влюбленные[1]; следом за ним к гробнице подошла португальская супружеская пара, с виду зажиточные торговцы; они вели за собой дочь, девочку лет восьми. В дверях толпился народ, произошла легкая заминка, и Реджинальд взял девочку за руку, чтобы уберечь от давки; малышка вцепилась в него и больше не отпускала. Экскурсия длилась несколько часов. Вначале следовало осмотреть прилегающую часть аббатства — залитые солнцем дворики, библиотеку, увешанную картинами. На одной из них маленькая девочка держала за руку святого с ореолом вокруг головы; новая подружка Реджинальда указала ему на ореол и на цепь, соединяющую руки девочки и святого на холсте. В трапезной устраивалась дегустация вин; одного стакана не хватило, и они стали пить из общего бокала. Отец и мать польщенно улыбались, не подозревая о грозящем им несчастье. Среди всех этих гобеленов и шпалер, нарисованных или изваянных великолепных персонажей, на фоне изысканной, изобильной роскоши они выглядели в глазах любимой дочери унылыми приземленными существами, и это отвращало ее от них. По ходу экскурсии пришлось всходить на террасы, откуда открывался вид на море, по двум длинным симметричным лестницам, разделившим толпу посетителей на два потока.

— Отдайте ее мне, — сказал Реджинальд родителям.

— Мы ее вам отдаем, — ответил отец.

[1] Стр. 14.