Лгунья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Почему, почему она отвечала на вопросы, которые ей не задавали? И почему даже лицо ее при этом потемнело и опечалилось? Да оттого, что ей предлагалась некая отправная истина, с которой трудно было согласиться, а именно: тот факт, что «он» не существовал. Зато, приняв эту истину раз и навсегда, она тут же попадала в область абсолютных истин, с которыми управлялась куда легче. Этот никогда не существовавший жених… она и впрямь не выносила его, ей противно было прикосновение его руки, ее приводили в ярость расцветки его галстуков, и в день свадьбы — той самой свадьбы, которой никогда не было, — едва этот болван — никогда не существовавший — подошел к ней (о, до чего же все становилось похоже на правду, стоило ей подумать о Реджинальде!), как она оттолкнула его, потом обругала, потом плюнула в лицо, и, хотя он пускался на всяческие хитрости, ему все-таки потребовались две недели… ты слышишь, Реджинальд? О, Реджинальд, знаешь ли ты, чего это стоит — целых две недели сопротивляться мужу, с которым живешь под одной крышей?! А потом, однажды вечером… о Боже, какой ужас!

— Какой ужас! — услышала Нелли собственный голос. — Какой ужас!

— Ты думала о своем браке? Дорогая моя, любовь моя! Но если бы на месте твоего мужа оказался другой, ты, возможно, полюбила бы его и сейчас не была здесь, со мной. Твой муж намного старше тебя?

Пусть Реджинальд не разгадал жизни подлинной Нелли, зато как верно, как безошибочно проницал он все, что касалось другой, поддельной, той, что он сжимал в объятиях, — а, впрочем, тоже настоящей.

— Да, гораздо старше.

— Это, верно, твои родители заставили тебя?

Ну, конечно, ее мать… она-то и заставила.

— И, разумеется, он носит известное имя… Знатная особа, не так ли?

— Мне это безразлично.

— У него есть дом, замок?

— Да. Но мне и это было безразлично.

— В Венеции? Или в Триесте?

Неужели он намекает на Италию?

— Да, там…

— Он по-прежнему живет у себя?

— Мы больше не переписываемся.

Вот так-то и началась песнь Нелли. Фальшивая песнь. Но все-таки песнь. Этот беглый набросок, сделанный с нее Реджинальдом, слегка обеспокоил ее, но, по сути дела, облегчил задуманную игру. И любовь. Теперь Нелли не приходилось воплощать в себе перед Реджинальдом всех женщин разом — невинную простушку и развратницу, замужнюю и разведенную, словом, тех, у кого она, желая нравиться этому упрямцу Реджинальду, который по-прежнему не задавал ей никаких конкретных вопросов, вынужденно заимствовала нужные качества, нужные добродетели. Этот неудачный брак, эта грустная помолвка, этот дворец, затерявшийся где-то между Венецией и Триестом (у нее был друг-итальянец, старый князь Боргезе; она попросит его описать ей какое-нибудь палаццо и назвать несколько громких имен), — все это избавило ее от необходимости выдумывать себе биографию и очертило границы поставленной задачи — задачи женщины, которая любит и стремится ублаготворить того, кого любит. Невыносимое молчание Реджинальда по поводу ее предыдущего сексуального опыта — о, как оно терзало Нелли, какое чувство вины и унижения внушало ей всякий раз, как они проводили вместе ночь! — наконец-то с этим покончено! По крайней мере, теперь он принимал то, с чем раньше не желал смиряться, что прежде упорно игнорировал: факт, что до него она принадлежала другому… «Другим, — нашептывала подлинная Нелли, — пятерым или шестерым, и все, как один, милые, добрые, щедрые люди». — «Одному, — возражала ее фальшивая сестра, — только одному, но грубому, мерзкому скоту».

Что ж, в конце концов, не все ли едино?!

Несчастье обнаружилось в тот вечер, когда она, лежа у себя дома в постели, приготовилась услышать наконец свою песнь и… ощутила еще более безнадежную пустоту. Ничто в ней не звучало, не пело — ни плоть, ни душа; все было до ужаса немо.

Зазвучало лишь то, чему от природы положено звучать. Ее голос. Да и тот оказался способен на один лишь громкий стон.

Глава третья

А на следующее утро Нелли разбудил не этот стон, но голос, который снова вверг ее в полную забот и хлопот реальную жизнь; он говорил:

— Вся эта необыкновенная предупредительность по отношению к Реджинальду — разве она идет от сердца, разве она естественна? Тебе-то хорошо известно, что ее породил ультиматум твоей матери.

Мне заметят; а не слишком ли много голосов в этом повествовании? Но истина состоит в том, что все мы слышим великое множество голосов. Когда я, например, читаю роман, смотрю трагедию, что я делаю, как не слушаю один из голосов персонажа, который становится понятным лишь в общем их хоре? Ибо и в роли Федры есть свой, второй голос, и в роли Полиэвкта — тоже, а если хорошенько вслушаться, то, возможно, отыщется и третий. Уберите эти обертоны, и из персонажей тут же уйдет все человеческое, останется голая литературщина… Да и у самой Нелли имелось немало других голосов кроме двух, уже знакомых читателю, — голоса воображения и голоса лжи. Помимо них, существовал еще голос, который звучал довольно редко, но всегда грубо вмешивался именно в тот момент, когда она поддавалась самообольщению, и без всяких церемоний восстанавливал истину. Злобный голос, непонятно для чего говоривший, — то ли для блага Нелли, то ли из некого мстительного злорадства; вдобавок, он не боялся звучать громко, по-хозяйски, не ограничиваясь внутренним шепотом. Нелли и сама позволяла этому голосу говорить вовсю, когда возвращалась домой после свидания с Реджинальдом, исполненная гордости за него, за их любовь. «А украшения, что он подарил тебе сегодня, — до чего ж крупные камни!» Голос даже позволял себе рассуждать об одной весьма оригинальной драгоценной безделушке, которую Нелли окрестила «квадратным бриллиантом» — действительно крупным алмазом стоимостью не меньше ста тысяч. «Ну что, еще не заполучила свой квадратный бриллиант?» Нелли ловила себя на том, что произносит это вслух, и краснела. Если она присутствовала на свадьбе или похоронах (заставлять ее не приходилось, ибо она строго соблюдала формальности и взяла себе за правило горевать о ближних, радоваться за них — всех, кто достоин сочувствия или радости), то служка в церкви, не будь он глух, мог бы расслышать ее слова о покойнике: «Неужели он и в могиле будет таким же грязнулей, как в жизни?» — или о невесте: «Только таким идиоткам и достаются квадратные бриллианты». Вот каким был голос, объявивший ей нынче утром, что ее предупредительное отношение к Реджинальду происходит от ультиматума ее матери.

И он не ошибался. Документ, который Нелли и ее братья окрестили ультиматумом их матери, был найден ими в сейфе отца, открытом после его смерти. Жуткий документ, — братья только посмеялись над ним, зато Нелли он на всю жизнь внушил предупредительную осторожность в отношениях с человечеством и его отдельными представителями, как богатыми, так и бедными. После разрыва, непереносимого для отца, который обожал мать и не мог постичь причины этой катастрофы, ибо ни в чем не провинился перед нею, — да и она сама никогда не изменяла ему! — он наконец добился от жены ультиматума. Она разрешила ему вернуться домой, но поставила тридцать одно условие, записанные в виде параграфов протокола о соглашении.

Впрочем, какие там условия! — это был тридцать один безжалостный приказ, строго регламентирующий дальнейшую их совместную жизнь:

— Завязывая галстук перед моим трюмо, не дергать кадыком и не бурчать себе под нос что-то нечленораздельное.

— Сидя за столом, не совать руку в карман и не вытаскивать оттуда старые зубочистки и хлебные крошки.

— Проходя мимо Трокадеро, никогда не говорить: «А все-таки у него есть свой стиль!»