Покраснев, она, наконец, посмотрела на меня, а затем стыдливо отвела взгляд.
— Для Джима это большая возможность, обсудив все, мы поняли, что у нас не будет времени на то, чтобы уделять Майклу должного внимания.
Как же я ненавидел эту женщину. В этот момент я ненавидел ее всем сердцем.
— Итак, чтобы внести ясность: после твоей мольбы вернуть Майкла в твою жизнь, ты снова уходишь?
Она оттолкнулась от стола и умоляющим голосом сказала:
— Мы бы хотели видеть его на Рождество раз в два года.
— Нет.
Дина вздрогнула, как от удара.
— Что значит «нет»?
Кипя, я прошипел:
— Ты не можешь играть с моим сыном, как с чертовой игрушкой. Либо ты в игре, либо вне ее. Если уедешь в Лондон, больше ты Майкла не увидишь. Если, по достижении восемнадцати лет, он решит, что хочет, чтобы ты вернулась в его жизнь, это будет его выбор. Но сейчас мой выбор — защитить сына от эгоистичной матери.
В ее глазах блестели слезы.
— Я знала, что ты не поймешь.
— О, я понимаю, Дина. Я понимаю, что ты хочешь Майкла только на своих условиях, а детей так не воспитывают. Ты ужасная мать, и теперь я всегда буду напоминать себе об этом.
По ее щекам полились слезы.
— А если я скажу, что все-таки буду бороться за опеку?
Я фыркнул, больше не боясь этой угрозы.
— Если бы ты попыталась, я бы действительно проникся к тебе некоторой толикой уважения, но, во-первых, у меня такое ощущение, что твой муж не желает ребенка на постоянной основе. Во-вторых, я не думаю, что ты бы выдержала, сидя в зале суда, напоминаний о том, как бросила своего ребенка. И, в-третьих, благодаря моему отцу, у меня теперь больше денег, чем у Бога, и можешь поспорить на свою эгоистичную задницу, что я воспользуюсь каждым чертовым пенни, чтобы не допустить тебя в жизнь Майкла.
Дина вытерла слезы, в ее взгляде горела гневная защита.
— Я думала, что какое-то время со мной лучше, чем совсем ничего.
Она не понимала.
— Дина, ты бросила его младенцем, и он дал тебе второй шанс, даже не моргнув. Потому что он так отчаянно хочет, чтобы мама любила его. А теперь ты собираешься сказать ему, что снова от него уходишь и можешь выкроить для него время только на каждое второе Рождество? Разве ты не понимаешь, насколько это ему повредит? Или тебе просто плевать?
Она снова вздрогнула.
— Я… я не хочу причинять ему боль, но… я не осознавала, что Джим будет настолько против ребенка, когда писала тебе то письмо в прошлом году.
— И Джим важнее Майкла?
Ответом Дины была тишина.
Что еще хуже, она отказалась рассказать об этом Майклу сама, и мне пришлось объясняться с ним по дороге домой. Он позвонил Дине, потому что не поверил мне, и она неохотно подтвердила, что уезжает в Лондон. И они какое-то время не увидятся.
Майкл, рыдая в телефон, прокричал, что ненавидит ее, после чего бросил трубку. Потом он плакал и злился, возлагая вину на Джима. Этот Джим не любил его. Мне невыносимо было наблюдать за страданиями сына из-за этого ублюдка. Горе сдавило мое горло, и мне пришлось остановить машину на обочине, чтобы утешить сына. Он сопротивлялся, злясь на всех, но, в итоге, в слезах рухнул в мои объятия.
Я и сам не скрывал слез, вся прежняя обида и гнев по отношению к моей бывшей всплыли на поверхность. И все же я злился и на себя за то, что позволил ей вернуться в жизнь Майкла и сотворить с ним такое.
Оставшуюся часть пути я пытался поговорить с сыном, но он не был готов к разговору. Я сказал ему, что Кенна у нас дома, и как только мы приехали, он бросился к ней за утешением.