Прошло 12 лет. Парень открыл свой хлебобулочный бизнес. Бесприбыльный, но и — безубыточный. Как в анекдоте о торговле яйцами: «во-первых — при деле…». Мать его пережила своё «бешенство»:
Бедная женщина! Ей хотелось уже и внуков понянчить, хотелось быть уважаемой хозяйкой в богатом доме, в большом семействе. А этот… ещё и в вериги влез!
Неприятно, когда в доме вырастает садист, но когда мазохист — ещё и обидно.
Когда у человека такие проблемы с психикой — лучше его изолировать. Для обеих сторон разумнее:
Но материнская любовь, в варианте «удушающая» — сильнее разумности:
Какой-то вариант пояса шахидки? Или ближе к самосожжению обиженной жены по-туркменски?
Крепкая женщина была: «старец», которого она «построила», которого заставляла в страхе бегать туда-сюда по пещерам Киево-Печерской лавры в поисках сына — преподобный Антоний Печерский, почитаемый Русской церковью как основатель лавры и «начальник всех российских монахов».
А клиентура в лавре была специфическая:
Что же они такое перед сном курили? Или это длительная интоксикация угарным газом? От него тоже наступает безумие. Подземелья, пещеры, постоянно что-то куриться без проветривания…
В «Житии» главным врагом Феодосия, наряду с дьяволом, является его любящая мать. В конце концов, и её уговорили отправиться в монастырь. Уже — в женский. Тут она, наверное, им всем и устроила! Ад земной. Для пущей любви к раю небесному.
Нет, на ситуацию Кастуся не похоже. Его матушка, как я понял из рассказов Жмурёнка, сына ненавидела. Может, ещё просто не созрела? Для любви к сыну, к богу… Лет бы через 15… может, и сгодилась бы в инокини.
Размышления о пользе монастырского пострижения для вдов, любящих и нелюбящих матерей, девок-перестарок, матерей-одиночек… или иные способы их мало-болезненной социальной интеграции, были прерваны осторожным стуком в дверь.
О! Не прошло и трёх лет с моего появления на «Святой Руси», как туземцы уже научились стучаться!
В дверях возникла Агафья с подносом.
Привезённая в вотчину после моей пробежки по «пути из варяг в греки и обратно», Агафья прижилась у меня в доме. Обжилась, осмотрелась…
Поднос накрыт вышитым полотенцем, сама в парадной одежде, платок дорогой повязан, два хвоста над темечком рогами торчат. Это что-то значит? Сама вся… взволнованная. С чего бы это?
— Я тут вот… мимо проходила… смотрю — у тебя свет горит. Думаю — голодный, наверное. Ты ж целый день — в бегах. Поесть-то толком… А у меня вот — и пирожки горячие, и огурчики малосольненькие, как ты любишь, и кувшинчик холодненькой на бруньках…
— Что случилось?
— Случилось? Ничего не случилось. Что ж мне, тебе снедево принесть — только по пожару? Всё хорошо, ироды эти лесные ушли, народ делами занимается, вона — косят добре, нынче шестнадцать возов привезли, все при деле…
— И ты с этого в такую радость пришла, что и новую понёву одела? Празднуешь шестнадцать возов?
— Ой, заметил! Как она на мне? Ты глянь.
Она покрутилась посреди комнаты.
— Хороша. И рога на темечке — круто. Чего тебе от меня надо?
— Ну почему сразу «надо»? Вот бегу я по подворью, вижу: сидит Ванечка, один-одинёшенек, не кормленый, не поеный, спать не уложенный…
— Агафья! Давай дело.
— О-ох… Так это сразу и дело… Суров ты больно, Ванечка. Сразу ему — «дело» подавай… ни поздровкаться, ни приветиться… Может, лучше я тебе сперва стопочку налью? А? Для разговору-то?
— Мы с тобой сегодня уже здоровались. А в одиночку я не пью — себе сперва наливай.
— А что ж… я, пожалуй, и не откажусь… мне оно ныне — в самый раз…
Она была какая-то… ненормальная. Нервная, озабоченная. Глядя на её довольно беспорядочные перемещения по помещению, я начал потихоньку представлять себе разные ужасы. Она, явно, хочет сказать что-то важное, но прямо — не решается, пытается меня к чему-то подготовить. К чему? Аким умер? Марьяша родила? «Паучья весь» сгорела? Змеи ядовитые — коней в ночном перекусали? Снова какие-нибудь литваки или, не дай бог, половцы пришли? Да что ж она тут пляшет?!
Продолжая что-то довольно невнятно высказывать, Агафья наполнила единственную стопку, по моему кивку, лихо запрокинула в себя, суетливо занюхала, закусила. Налила мне, и чуть осев, чуть уменьшив свою нервность, элегантно, оттопыривая мизинчик, придерживая двумя пальчиками кусочек сала, поинтересовалась: