Мэй поднялась со стула.
– Я отведу ее вниз.
– А он знает, что случилось с закусочной? – спросила я.
– Я еще не успел ему рассказать, – ответил шериф.
– Видимо, вы решили предоставить эту честь мне. Ведь больше никого в этом городе нельзя упрекнуть в храбрости. Могу я хотя бы сказать ему, что в этот раз вы отправили за грабителями людей?
Шериф Бейкерсфилд посмотрел мне в глаза. Что бы он ни собирался сказать, я знала, что говорить это ему не хочется.
– Закусочную ограбили не культисты, Анабель. Это были местные жители. Самые обычные люди.
И вновь мне показалось, что у меня из-под ног выбили опору. Я словно улетала прочь.
– Что? Кто?
– Всех и не назовешь, – ответил он. – Чуть ли не весь город.
9
Камеры были чистыми и хорошо освещенными. За недолгое время существования Нью-Галвестона использовались они редко. Когда стало ясно, что Тишина реальна и пришла надолго, мы пережили несколько месяцев волнений; по мере того как людьми завладевали страх и злость, драк становилось все больше. Старые обиды расцветали пышным цветом, зерна новых падали в землю. Кое-кого паника превратила в одержимых. Но в последние месяцы эта всеобщая ярость утихла, сменившись обреченной меланхолией. Теперь в камерах по большей части оказывались жертвы бесконечной борьбы шерифа с самогонщиками, у которых прибавилось клиентов после того, как Земля внезапно умолкла.
Помощница шерифа Акерман спустилась вместе со мной по лестнице и остановилась. Мне хотелось сберечь свой гнев, но я ощутила прилив благодарности за эту маленькую возможность поговорить наедине.
Папа был единственным заключенным. Его посадили в первую камеру слева. Та оказалась просторнее, чем я ожидала; в ней была койка, в углу стояло ведро. Сперва я не поняла, зачем оно могло ему понадобиться, папе ведь нечего было в нем носить; когда же я сообразила, на меня накатил безумный и несоразмерный стыд.
Папа лежал на койке, повернувшись спиной к запертой решетчатой двери. Он что-то бормотал едва слышным шепотом. Последняя хрупкая надежда, с которой я сюда спускалась, развеялась, как только я это услышала.
– Папа?
Его плечи напряглись, и он замолчал. Потом обернулся так, что мне стал виден его профиль.
– Анабель?
Я прижалась лицом к прутьям.
– Я как раз говорил с твоей мамой.
– Я знаю. – Я попыталась сказать что-то еще, но у меня перехватило горло. Я боялась, что если заговорю, то разревусь, как маленький ребенок. Мне не хотелось, чтобы помощница шерифа это видела. И тем более не хотелось взваливать на папу еще и бремя моего утешения.
Он перекатился на спину и сел.
– Ты в порядке, милая?
Я кивнула. Моя нижняя губа ощутимо дрожала.
– Что ты здесь делаешь?
– Я… – Закончить я не смогла. Что-то пылало в моем сердце, какая-то злокачественная смесь злости, и любви, и безнадежности, которая угрожала разъесть мне кожу и заполнить этот подземный ад своим губительным светом.
– Бейкерсфилд тебя не донимает? – Он подошел к прутьям и выглянул в проход, туда, где стояла Мэй Акерман. – Оставьте ее в покое. Слышите меня? Она тут ни при чем.
Я коснулась его руки.
– Все в порядке. Они просто задают мне вопросы.
– Расскажи им правду, поняла? Нам нечего скрывать.