Лето прошло: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Полтора года тому назад ей позвонила подруга-однокурсница и пригласила в ресторан на бранч. Подруга вместе с мужем-издателем время от времени собирала полуделовые, полудружеские встречи. Рядом могли оказаться гаишник, рекламщик и хирург. «Приходите втроем». Народу ожидалось мало, все люди знакомые, спокойные, не будут приставать к сыну с глупыми вопросами и пугаться его ответов. Привлекала и главная приманка – актриса, та самая, которая сидела при Сталине якобы за то, что отказалась переспать с Берией. В последние годы о ней вдруг заговорили, стали показывать, снимать. Ее воспоминания собирался издавать муж подруги. Что скрывать – хотелось пойти именно для того, чтобы увидеть живую реликвию, звезду, как ни крути. Понять, так ли молодо выглядит при ближайшем рассмотрении, как на телеэкране. К тому же старые глаза не рассмотрят сына, а старые уши его не расслышат. А ему полезно выходить в свет. Надо, надо заставлять. Он, конечно, заартачится, но потом согласится.

Собрав сумку, женщина идет к выходу. Не смотрит на дверь, за которой спит муж. Его не касаются ни сборы, ни воспоминания. Пускай высыпается. Женщина не обижается. Мужчины слабее женщин. Им лучше не вспоминать, не мучиться. Они должны работать, зарабатывать для тех, кто… еще слабее.

Когда они тогда пришли в ресторан, показалось, что все обойдется. Сын со всеми вежливо поздоровался, улыбнулся приветливо. Она чувствовала напряжение мужа. Кто-то спросил: «Как институт?» Сын ответил: «Институт брака обнаружил свою несостоятельность». Получилась шутка, все с готовностью засмеялись. Конечно, от него отводили глаза. Ну и что? Так оставляют в покое любого молчаливого человека. А с институтом она хорошо придумала. Устроила довольно легко, в педагогический на заочный, за небольшие деньги. Курсовые напишут нанятые люди. Подумаешь! Главное – корочки. Помаленечку образуется. Школу-то он все же кончил. Несмотря на нелепую историю с Че Геварой, несмотря на многое. И работу она ему подыщет. Английский у него хорошо идет. Память великолепная, все преподаватели отмечают. Ходячий словарь. В каком-нибудь переводческом бюро ему цены не будет. Где не надо принимать решения, рисковать, а просто переводить и получать удовольствие. Надо только чуть-чуть над ним поработать, нацелить на технический перевод. Увлекся в последнее время переводом современных песен. Она и не знала, что есть такая группа – «Нирвана». То есть была. Или – Патти Смит. Она интересовалась всем, что он делает, и теперь знает и «Нирвану», и многое другое. Он помещал переводы в Интернете и показывал ей восторженные отклики. Но на одном восторге не проживешь.

Она знает, что выглядит достойно в своем хорошем клетчатом пальто и с темно-синей сумкой в руке. Выйдя из подъезда в серое ноябрьское предзимье, еще больше выпрямляет и без того прямую спину. В машину садится ловко, умело перенеся вес тела сначала на левую ногу, а потом на правую, стоящую в салоне. Согнувшись ровно настолько, чтобы не удариться головой. Гордое достоинство – не маска, а жизненная позиция. Даже не в смысле принципов. Тут другое – если нет достоинства, жизнь ничего не стоит.

Женщина поворачивает на широкую дорогу, опоясывающую город, выбирает средний ряд и едет в плотном, несмотря на выходной день, потоке. Почему это случилось со мной, почему с моим сыном?

Актриса пришла последней, когда все по несколько раз сходили к столам за закусками и горячим, поданным в стальных емкостях, и готовились заняться десертом, чуть разочарованно обсуждая отсутствие звезды. Позже женщина хмуро восхитилась срежиссированностью опоздания. Но в первый момент, как и все, оторопела. Через зал шла тонкая невысокая блондинка в васильковом шелковом платье, открывавшем колени. Странно раскачивалась из стороны в сторону. Эротично? Потом стало понятно – проблемы с тазобедренными суставами. За блондинкой подобострастно поспешал метрдотель. Все за столиками поворачивались, смотрели во все глаза. На стул опустилась элегантно, ловко. Улыбнувшись, окинула взглядом сытых людей, которым вдруг стала неинтересна еда. У всех на лицах читалось: не может быть! Даже если Берия ее того… домогался после войны, а ей тогда было… Ну, самое малое, двадцать лет. Ну, пускай девятнадцать, восемнадцать. Значит, все равно ей сейчас… семьдесят пять, восемьдесят? Конечно, белые зубы слишком ровные. Лицо гладкое – после операций. Блестящие, подвернутые к шее волосы – крашеные. Но фигура, ноги! Но синие ясные глаза!

Издатель вскочил и поцеловал ей руку (ах да, вот руки, слава богу, не молодые, хотя тоже вроде на восемьдесят лет не тянут), а потом никто с ней особо не заговаривал. Сосед, молодой литературный критик, рассчитывающий опубликоваться у мужа подруги (последняя его книга – «Достоевский. Запретная эротика» – разошлась неплохо), вызвался принести пропущенные закуски и горячее. «О, благодарю, если вас не затруднит… Мороженое и кофе». В России до сих пор слабо развито искусство small talk. Но дело даже не в этом. Она была здесь чужой – не как обычный новичок в компании, а в силу абсолютной непонятности: кто это, что это, о чем с ней говорить?

Но сама она, похоже, от одиночества не страдала. По-прежнему улыбаясь, ела мороженое, посматривала на сидящих за столом. А те – без взглядов, без слов – чувствовали ее по-звериному, подчинялись ее притяжению.

Они сидели почти напротив актрисы. Сын – ближе всего. Мать знала, что он теряется, исчезает в странном синеглазом существе вне возраста и пола. Вдруг актриса уставилась на нее оценивающе, чуть ли не с жалостью. (Да какое она имеет право? Какая наглость!) А потом синева излилась на сына: «А как ваше имя?» И ведь не добавила – «молодой человек». Уравняла с собой.

В какой-то момент издателю показалось неудобным и дальше оставлять своего автора без внимания, и он вскочил с бокалом в руке:

– Наша глубокоуважаемая… после стольких невзгод… по-прежнему молода и блистательна… Пусть и дальше, и впредь… Ждем с нетерпением ваших воспоминаний…

Аплодисменты, крики. Кто-то учтиво поинтересовался:

– Вы ведь сейчас в сериале снимаетесь? В детективе?

Низкий голос:

– Да, это детектив… с мистическим оттенком. Там у меня две роли. Современной цыганки и актрисы начала прошлого века. И вторая мне действительно близка.

Молодой критик так и вскинулся, так и взмыл над серой толпой и поднялся выше – да-да, все же чуть выше! – очаровавшего его пережитка времени:

– К сожалению, сериал я не смотрел, потому что вообще сериалы не смотрю, но слышал, вы там стихи читаете? Белого, Ахматову. Вы не боялись, что это немного… профанация?.. В заурядном криминальном сюжете…

– Нет-нет, это было моей идеей и моим условием режиссеру. Только ради этой возможности я и снимаюсь. Ради Серебряного века, моего века! Там я осталась, там я живу. Но, увы, развернуться мне не дали. Было сказано, что это инородное тело. Так, максимум по два четверостишья. Вот, к примеру…

За столом было тихо и после того, как слова перестали размеренно падать в гулкий колодец без дна. Не было восхищения, как не было желания покрутить пальцем у виска, ухмыльнуться над старомодностью, неуместностью. Темная звездная бездна в далекой стране, чужая красота. Встряхнуться и вернуться к любимому близкому небу.

Женщина тоже на минуту стала кроликом, завороженным вражьим очарованием, но, избавившись от гипноза, подумала: ну и что? И она любила Ахматову, когда училась в институте. И даже помнит кое-что наизусть. Но это не значит, что надо вот так читать стихи в ресторане. Тут гонор, выпендреж на пустом месте. И совсем недостойное стремление понравиться ее сыну.

Даже дома не смогла сразу избавиться от неприятного чувства. Перед телевизором спросила мужа: «Ну, как тебе эта… звезда? Она, мне кажется, всех мужчин очаровала». – «Господь с тобой! Она ж старуха!» Только тут успокоилась.

Через неделю позвонила подруга и сказала, что актриса вздумала освоить Интернет и нуждается в помощнике. «Она сама вспомнила о твоем сыне. Такой, мол, милый, необычный мальчик. Она даже готова заплатить. Тут я, конечно, засмеялась». Еще можно было остановиться, сказать: «Не получится. Он слишком загружен. Извинись перед ней за нас». Но женщина, обвиняя себя в мнительности и думая о контактах, проклятых контактах, которых так не хватает ее сыну, поблагодарила и записала телефон.

Как все-таки много машин! Суббота, а все, как безумные, несутся, рыщут. По магазинам, по каким-то делам. Можно ведь вместо этого… на природу или просто дома посидеть, да мало ли что можно придумать. Главное, чтобы не было цели, заставляющей бегать, добиваться, искать, зарабатывать, доказывать. Тогда и будет покой. Но ведь нельзя, нельзя. Она и сама не верит, что можно жить по-другому. Ей самой понятно, что покой – это выпадение из жизни. Даже тот, для кого важны не машины и квартиры, а мысли и вера, даже он в своем закутке участвует во всеобщей гонке и борьбе и привязан к жизни. Связь оборвется, если бег остановить. Будет покой, и кончится жизнь.

«Что ж, камин затоплю, буду пить, хорошо бы собаку купить».

Женщина издалека видит пирамиды теплостанции, испускающие из себя атомные грибы не то пара, не то дыма. Это ориентир, перед которым надо сворачивать с кольцевой. Неприятный район с безликими облупившимися, посеревшими многоэтажками с захламленными балконами, неприятная улица с бестолковым движением, неприятные, некрасивые бедные люди с пакетами в руках. Серая зябкость без снега – для них. Здесь образ гордого достоинства вроде ни к чему.

Перед угловым рынком женщина поворачивает направо в переулок. Почти сразу слева – четырехэтажный серый дом за железной оградой. Тут же площадка, где можно оставить машину. В домике-проходной женщина показывает пропуск посетителя и проходит на территорию. Сегодня холодно, и никто не гуляет, только перед входом в дом лежат две собаки – черная и грязно-белая. Зимой их впускают погреться у батареи. Внутри в нос бьют запахи мочи и плохой столовой. Как раз кончился обед, и унылые фигуры тянутся по коридору восвояси. Кое-кто сидит на стульях, расставленных у стен. Мутит от тяжелой вони, от серых лиц с бессмысленными добрыми улыбками, от беззубых ртов. Чтобы враз не размякнуть, не упасть духом навсегда и бесповоротно, не ужаснуться так, что не сможешь жить дальше, надо шагать деловито и улыбаться приветливо-нейтрально. Надо делать вид и даже думать, что так и должно быть, что ничего тут нет страшного. Женщина доходит до лестницы и начинает подниматься на верхний, четвертый этаж. Плохо, ох плохо. Тяжело тащить сумку. А что будет через пять, десять лет? Будет ли она здорова, жива? А если нет – кто будет приезжать сюда вместо нее?

Поднявшись, звонит в звонок у крашенной белой масляной краской двери. Сладко-приветливая (в предвкушении купюры через пару часов) нянечка впускает на этаж и отводит в конец коридора, где стоят старые кресла, диван с порванным сиденьем и ужасный лакированный столик: «Подождите, пожалуйста, его переодевают». Почему переодевают, после какой оказии – лучше не думать.

Остается сидеть и смотреть на людей в махровых халатах с вытянутыми петлями. Люди ходят по коридору туда-сюда, некоторые приближаются вплотную, заговаривают. Особенно настойчива седая особа с черными усами, скороговоркой предупреждающая о рабочих, которые делают вид, что чинят крышу, а на самом деле зомбируют. Понять можно не всех. В тесном коридоре пахнет еще хуже, чем на просторном первом этаже: как раз увозят к подъемнику тележки с грязными тарелками. Окна здесь редко открываются.

Затхлость, разложение. Это царство старухи-блондинки, трупа, заразившего ее сына гниением.

Он съездил к старой актрисе раз, другой. Мать даже порадовалась – ему полезно выходить из дома, встречаться хоть с кем-то. Помогая слабой женщине с Интернетом, повышать собственную самооценку. Потом он стал пропадать там целыми днями и однажды не приехал домой ночевать.