– Нишкни. Скорей надо. Не реви лишь, а то тебя ляхи возьмут.
Они вышли на погоревшую улицу и свернули на площадь, чтоб пройти Белым городом. Но и там тоже горели дома, из усадьбы в усадьбу метались ляхи, тащили сундуки, укладки, выгоняли жителей, некоторых тут же побивали. Кое-кто успел заложить телегу и, захватив, что попалось под руку, катил вон из города. Другие, схватив ребят, бежали пешком, стараясь только укрыться от ляхов.
Михайла оглядывался с отчаянием. Казалось, что ляхи захватили всю Москву и побили всех русских людей. Но вдруг впереди, немного в стороне, где тоже по другой улице бежала толпа беглецов, раздались не одни только крики и вопли, а и звон мечей, ржанье коней. Что такое? Где это? Михайла оглянулся. Какая ж то улица? Да Сретенка, кажись. А дальше церковь Введенья богородицы. Там, должно быть, русский отряд засел. Своих-то пропускал, а ляхов отбивал. Не хотел, видно, из Москвы их выпустить. Назад в Кремль втаптывал. Михайла приостановился. Очень уж хотелось ему узнать, кто это-молодец такой – в самую Москву пробрался, своих, кого можно, защищал, а ляхов бил. Ляхи забыли и про беглецов, бросились на помощь своим. Бежали отовсюду с саблями, с пищалями.
У Михайлы сердце упало. Неужто разобьют наших. Так бы и кинулся помогать своим. Но на руках у него был Ванюшка, и он понимал, что коли передаст его Степке, тот, наверно, бросит, как только за ним ляхи погонятся. Его словно разрывало на части. На что же он и пришел-то сюда на Москву, коли уйдет, когда бьется там кто-то за Русь? Кто это? Может, Ляпунов? Все это быстро и смутно мелькало в голове у Михайлы, и он стоял, как вросший в землю.
Вдруг он услыхал гулкий пушечный выстрел, и сразу же в той стороне, откуда лавиной бежали поляки, послышались страшные стоны и вопли, а от Введенья – торжествующие, радостные крики.
«Слава богу, пушки у наших, – подумал Михайла. – Отобьются! Добегу, отдам Ванятку, про Маланью спрошу. Еще поспею».
И Михайла, махнув Степке, бегом побежал к дому. Он боялся, что дом Карпа Лукича тоже сгорел. Но нет. Изба стояла, как всегда, и даже калитка была притворена.
Михайла вошел во двор и быстро зашагал к черному крыльцу. Он не хотел, чтоб Карл Лукич увидал его раньше Мавры Никитичны.
XIV
Когда Михайла взбежал на крыльцо и отворил дверь в поварню, там сидела хозяйка, и Лукерья Фоминичия, видно, рассказывала ей, как они погорели.
– А где хозяин, не ведаю, услышал Михайла, открывая дверь. – С ночи в ряды ушел.
Лукерья Фоминична залилась слезами.
– Что за мальчонка у тебя? – спросила Мавра Никитична Михайлу.
– То Маланьин сынок, – сказал Михайла, взглянув на Лукерью Фоминичну.
Она подняла голову и сквозь слезы спросила:
– Маланью не видал?
У Михайлы сердце упало.
– Я гадал-ты ведаешь, – сказал он горестно.
– Звала я ее с собой, а у нас Ванюшка отбился. Искала она его. Хотела, как найдет, сюда привесть.
– Нет ее там, – повторил Михайла. – Ванюшку мы в подполье нашли, а ее там не было.
– Видно, она с им там укрылась от ляхов. Много их набежало, шарили всюду. Может, нашли ее да и уволокли… Многих они похватали, в полон, надо быть, забрали. А мальчишка-то им ни к чему.
– Ну, уж от их не вырвется, – заметила Мавра Никитична. – Сиротинушка, стало быть, теперь. Ванюшка, которого Михайла поставил на пол, пока шел разговор, все время ревел, уткнувшись головой в лавку, и повторял:
– Мамка! Где мамка? Хочу к мамке!
Мавра Никитична помолилась на образа, прошла в чулан и через несколько минут вынесла оттуда штанишки, красную рубашонку и наборный поясок, – все это она хранила на память об умершем сынке.
Когда она положила все на лавку рядом с Ванюшкой, тот сперва покосился, потом протянул руку, потрогал рубашку, и мордочка его сквозь слезы просияла. Такая рубашонка была у него в деревне. У него смутно мелькнуло, что мамка, верно, принесла ему, чтоб везти его снова в деревню.
– Мамкина – вопросительно пробормотал он и доверчиво взглянув на Мавру Никитичну, спросил: И меду дашь?
– Дам, касатик, как не дать. Вот только помоемся маленько да рубаху новую наденем.
– И пояс? – спросил Ванюшка. – Тоже мне?
– Тебе, касатик, все тебе. И лапотки, вишь. Только помыться надо. А то, гляди, как ты измарался.
Ванюшка не заревел, когда Мавра Никитична налила в лоханку теплой воды, сняла с него лохмотья и стала мыть, все время приговаривая, что вот они сейчас помоются, оденутся, медку поедят, молока выпьют, а там и мамка придет.
Конец ознакомительного фрагмента.