Обидно стало Степке, мало не заревел. Но тут Мавра Никитична к нему подошла, сказала, что притомился он, видно, чтоб полежать лег. Степке и правда после того словно как худо вновь стало. Лихорадка трепать почала. Михайла ходил за ним, как за сыном родным, и Мавра Никитична тоже жалела его. Степка что малый ребенок стал, не отпускал от себя Михайлу, плакал, хоть и не велел ему лекарь из-за глаз, просил Михайлу не серчать на него, что он, не спросясь его, убёг. Хотел на иконе побожиться, что больше из его воли не выйдет. Только Михайла не велел. Ну, как не удержится, бог за то не помилует.
Послал раз Карп Лукич Михайлу к Патрикею Назарычу – узнать, чего он долго не бывал, тихо ль у них все.
От них к Патрикею Назарычу путь не ближний лежал. Карпа Лукича изба в одном конце города стояла, близ Москвы-реки, а лавка его крайняя в рядах была. А Патрикей Назарыч у Неглинной жил, в том конце что к Сретенским воротам ближе. Весь Китай-город пересечь надо было.
Михайла уж на ту улицу свернул, где Патрикея Назарыча изба стояла, видит – из-за угла два мужика вроде нищие, вывернулись, бегут во всю прыть. Михайла остановился, они к нему бросились:
– Ой, беда нам! Ляхи за нами по пятам гонятся. Куда бы схорониться? Я тут знакомца одного ищу-Патрикей Назарыча… Да позабыл, где дом-то его.
– Да тут он и есть! – крикнул Михайла и, пробежав несколько шагов, открыл калитку. – Ступайте живо!
Впустил их, оглянулся, а из-за угла как раз ляшские стражники вывернулись. Он скорей запер калитку на щеколду, а сам на крыльцо взбежал и прямо на Патрикей Назарыча наткнулся. Сказал ему, каких гостей привел. Патрикей Назарыч тоже много не расспрашивал, выскочил во двор, махнул рукой и сказал:
– Лезьте живей на сеновал, да в сено заройтесь. Погодим, – может, и не зайдут. А ты, Михайла, запри их на замок.
Путники тотчас влезли по приставной лестнице на сеновал над конюшней, Михайла задвинул засов, повесил замок, запер и скорей вниз. Только лишь поспел он ключ Патрикею Назарычу подать, как в ворота застучали.
Патрикей Назарыч подошел, поднял щеколду и открыл калитку. Тотчас в нее два польских стражника ввалились и с ними московский караульный.
– Кто к тебе тотчас во двор вошел? – спрашивает караульный. – Мы только лишь из-за угла вышли, видим – у тебя калитка хлопнула.
– А я вошел, – отвечает Михайла. – Аль не велено к суседям ходить?
Караульный спрашивает хозяина, что то за человек. Кому де можно, а кому и нет.
– То работник кума моего, гостиного сотника Карпа Лукича, пришел за белой мукой. Не намолото у них.
– Карпа Лукича? – переспросил караульный. – Ну, то человек ведомый.
Он повернулся к ляхам и стал им, хотя и не очень, видно, складно, объяснять про Карпа Лукича. Они ему что-то по-своему застрекотали. А он еще спрашивает Патрикея Назарыча, не видал ли он двух мужиков, вроде нищих, что от них убегли и на ту улицу своротили.
– Я видал, – вмешался Михайла. – Как я сюда шел, на встречу мне попались, шибко куда ни то бежали, спросили, где де Красная площадь. Я сказал, они и побегли дальше.
Караульный снова перевел ляхам. Те посоветовались между собой, недоверчиво оглядели двор. На всех воротах замки висели. Велели караульному еще раз спросить хозяина. Патрикей Назарыч только головой затряс не видал, дескать.
– Пойдемте, панове, на Красную площадь. Может, там кто приметил.
Поляки с неохотой вышли со двора и караульный с ними.
Михайла и Патрикей Назарыч поглядели друг на друга. Патрикей потер сухими ладошками и сказал весело:
– Ловко ты их, Михалка! Надо быть, не вернутся. Иди выпускай бродяжек тех. Верно, страху натерпелись. Один-то по обличью будто знаком мне, а другого не знаю. Веди их в избу. Я Лукерье скажу, чтоб покормила их. Небось, голодные.
Михайла влез на лестницу, отпер дверь сеновала и позвал путников в избу. Они вылезли из сена, отряхнулись и спустились во двор.
Патрикей Назарыч встретил их на крыльце.
– Да ты ж Овсей Кузьмич с Ярославля, – сказал он одному из них. – Вижу, что обличье знакомое, а как ты ровно побродяжка – с котомочкой, в мужицкой одеже, – сразу-то и не признал. А вот товарища твово не признаю.
– То мы лишь в пути повстречались. С Вятки он. Вдвоих они ехали на лошадях. Тоже ляхи напали. Лошадей забрали и товарища в полон забрали. А Микита Силыч пеший пошел добираться. В Переяславле на постоялом дворе сошлись да вместях и побрели. В дороге-то бог хранил, а тут на Москве мало ляхам в руки не угодили. Спасибо – добрый человек выручил, – обернулся он к Михайле, да и ты, Патрикей Назарыч. Я-то к тебе и шел да к Карпу Лукичу. Не тихо у нас на Ярославле. Больно ляхи нас обижать почали. Всю зиму нонче покоя от них не было. Рать за ратью присылали, всё за поборами. То им коней подай, то кормов, то хлеба. Вовсе разорили город, и защиты неоткуда ждать. Вот мы под Рождество и собрали собор и учали думать, как тому пособить. Прослышали, что и на Москве-то не лучше. И положили мы, чтобы не быть панам на Москве и во всех городах Московского государства. И чтоб царя на место Василья Иваныча посадить, а то порядку не стало. И ляхи зорят, и торговлишка как есть кончается. По дорогам ни пройти, ни проехать: то ляхи, а то, прости господи, и наши непутевые – шиши аль еще казаки озоруют. Терпежу нет. Все царство замутилось. Надо кому ни то выручать. И порешили ратников набрать и на Москву весть. И на том крест целовали. И стали по иным городам гонцов слать – и в Казань, и в Пермь, и в Соль Вычегодскую, и по иным городам, чтоб ратных людей сбирали и на Москву посылали.
– А города что? – спросил Патрикей Назарыч.
– Да вот с тем меня на Москву и послали, чтоб повестить, что ноне под Москву с разных концов рати идут: и с Рязани – Прокопий Ляпунов ведет, и с Суздаля да с Владимира с Измайловым да с Просовецким идут, и с Вологды с Нащокиным, и с Костромы с Мансуровым. А у нас на Ярославле, кроме наших ратных людей, еще московских стрельцов, что ляхи с Москвы посылали по городам, пять сотен стоят, ждут лишь, как приказ выйдет на Москву трогаться. А уж под Москвой стали нам встречу беглые попадаться, порассказали нам, что тут у вас деется.
– Вот то добрая весть, Овсей Кузьмич! – сказал Патрикей Назарыч, потирая ладошки. – Мы и сами надумали гонцов по городам посылать, чтоб шли Москву выручать и за веру православную постоять. А ты, Микита Силыч, с чем пожаловал? – обратился Патрикей Назарыч ко второму гонцу. Вятич, приземистый, с маленькими раскосыми глазами, поглядел на Патрикея Назарыча и заговорил маленько нараспев:
– У нас иная справа, Патрикей Назарыч. В разор нашу землю разорили ляхи и казачья вольница. Коней свели, казну городскую ограбили. Вот мы к пермичам и послали гонцов, чтоб они нам ратных людей прислали Вятскую землю отстоять. А они нам с тем же гонцом отказ, что им ратных людей довольствовать нечем, и мы де сами свою землю от ворогов оберечь можем. Больно мы на их осерчали, Патрикей Назарыч, и им вновь грамоту послали. Вот список у меня с собой. Послали меня с товарищем на Москву, чтоб ту грамоту показать и с пермичами рассудить. И он вынул из-за пазухи свиток.