Советник. Да за что же ты бранишься?
Бригадир. Будто я бранюсь, когда я говорю, что надобно быть великому скареду, ежели прельститься моею женою.
Советник. Будто ты не бранишься? (С сердцем.) Почему же тот дурак, который бы пленился Акулиной Тимофеевной?
Бригадир. Потому что она дура.
Советник. А она так разумна, что все ее слова напечатать можно.
Бригадир. Для чего не напечатать! Я слыхал, сват, что в нонешних печатных книгах врут не умнее жены моей.
Советник. Возможно ли тому статься, чтоб в книгах врали? Да ведаешь ли ты, братец, что печатному-то надлежит верить всем нам православным? Видно вера-то у нас пошатнулась. Еретиков стало больше.
Бригадир. А мне кажется, что много печатного вздору у нас не от того, что больше стало еретиков, а разве от того, что больше стало дураков. Ведь я, говоря о жене моей, не говорю того, чтоб она всех была глупее.
Советник. А я говорю о твоей супруге и всегда скажу, что нет ее разумнее.
Бригадир. Хотя бы мне с досады треснуть случилось, однако не отопрусь, что твоя хозяйка весьма разумна.
Советник. Всякому, братец, в чужой руке ломоть больше кажется. Я в своей жене много вижу, чего ты не видишь.
Бригадир. Положим, что это правда; однако и то не ложь, что и в супруге твоей также многое теперь вижу, чего ты не видишь.
Советник. А что бы такое?
Бригадир. То, что ты, может быть, увидишь, да поздо.[111]
Советник. Я знаю, братец, к чему ты пригибаешь! Ты думаешь, что я мало смотрю за моею женою; однако для счастия мужей, дай, господи боже, чтоб все жены таковы целомудренны были, как моя.
Бригадир. Женщины обыкновенно бывают целомудренны с людьми заслуженными, а с повесами редко.
Советник. Мудрено, братец Игнатий Андреевич, меня обмануть.
Бригадир. А всего мудренее, ежели я в этом обманываюсь.
Советник. Мы оба, кажется, не таковы, чтоб наши жены могли от нас полюбить чужого мужика. Я с первою женою жил лет с пятнадцать и могу, благодаря бога, сказать, что она так же жила, как и эта. Я в женах не бессчастен.
Бригадир. Разумею.
Советник. Жена какая бы ни была, да только ежели у доброго мужа, то ей и на ум не вспадет полюбить другого.
Бригадир. Не говори, братец. Со мною служил в одном полку секунд-майором — до имени нужды нет — мужик не дурак и на взгляд детина добр. Ростом чуть не вдвое меня выше…
Советник. Этому статься нельзя, братец…
Бригадир. Однако я не лгу. В мое время, когда я еще был помоложе, народ был гораздо крупнее.
Советник. Только всё не так крупен, как ты сказываешь. Правда, что и в нашей коллегии был канцелярист один, чуть не впятеро меня толще…
Бригадир. Этому статься нельзя, братец…
Советник. Конечно, так. Когда я был в коллегии, тогда, от президента до сторожа, все были люди дородные.
Бригадир. Ты, братец, перебил только речь мою. Да о чем бишь я тебе хотел сказывать?
Советник. Право, не знаю.
Бригадир. И я не ведаю… о чем бишь… да, о секунд-майоре. Он был мужик предорогой; целый полк знали, что жена его любила нашего полковника, подполковника, премиер-майора, или, лучше сказать, все ведали, что из наших штаб- и обер-офицеров не любила она одного его; а он, собачий сын, и мыслить не хотел, чтоб она кроме его кого-нибудь полюбить могла.
[111] Поздно.