— Конечно.
Официант принес стакан вина, получил двадцать сантимов и ушел. Винсент и женщина сидели теперь совсем близко друг к другу.
— Спасибо, — сказала женщина.
Винсент вгляделся в нее повнимательней. Она была немолода, некрасива, с несколько увядшим лицом — видимо, жизнь крепко потрепала ее. При своей худобе она была очень хорошо сложена. Винсент обратил внимание на ее руку, державшую стакан, — это была не рука аристократки, как у Кэй, а рука женщины, много поработавшей на своем веку. В полумраке кафе она напоминала ему некоторые типы Шардена и Яна Стена. Нос у нее был неровный, с горбинкой, на верхней губе слегка пробивались усики. Глаза смотрели тоскливо, но все же в них чувствовалась какая-то живость.
— Не за что, — ответил Винсент. — Спасибо вам за компанию.
— Меня зовут Христиной, — сказала она. — А вас?
— Винсентом.
— Вы работаете здесь, в Гааге?
— Да.
— Что вы делаете?
— Я художник.
— О! Тоже собачья жизнь — не правда ли?
— Всякое бывает.
— А я вот прачка. Когда у меня хватает сил работать. Но часто сил и не хватает.
— Что же вы тогда делаете?
— Я долго промышляла на панели. Вот и теперь снова иду на улицу, когда хвораю и не могу работать.
— Тяжело работать прачкой?
— Еще бы! Мы работаем по двенадцать часов. И нам не сразу платят. Бывает, проработаешь целый день, а потом ищешь мужчину, чтобы малыши не сидели совсем голодные.
— Сколько у тебя детей, Христина?
— Пятеро. А сейчас я опять с прибылью.
— Муж твой умер?
— Я всех прижила с разными мужчинами.
— Тебе, видать, нелегко приходится, правда?
Она пожала плечами.
— Господи боже! Не может же шахтер отказаться идти в шахту только потому, что там его того и гляди прихлопнет.
— Конечно. А ты знаешь кого-нибудь из тех мужчин, от которых у тебя дети?
— Только самого первого. Других я даже не звала, как звать.
— А как с тем ребенком, которым ты беременна сейчас?
— Ну, тут трудно сказать. Я была тогда очень хворая, стирать не могла, все время ходила на улицу. Да и не все ли равно!
— Хочешь еще вина?