Психология масс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дальнейшую историю его болезни можно разделить на три этапа. На первом ему грезился нарядно одетый кавалер, который пытался уговорить художника избавиться от бумаги, подтверждавшей прием в члены братства Святого Розария[52]. Он отверг этот призыв, и на следующий день видение повторилось – на сей раз все происходило в пышно украшенной зале, где знатные господа танцевали с прекрасными дамами. Тот же кавалер, что соблазнял его накануне, сделал ему некое предложение по его ремеслу[53] и пообещал дать взамен изрядную сумму денег. Когда он молитвой вынудил видение исчезнуть, оно спустя несколько дней повторилось снова – и было еще более настоятельным: тот же кавалер подослал к нему одну из самых красивых дам, сидевших за пиршественным столом, чтобы уговорить его присоединиться к их компании, и художник с немалым трудом отбился от искусительницы. Самым же ужасным было следующее видение, вскоре после предыдущего. Он узрел величественную залу с троном, «сложенным из золотых монет». Кавалеры стояли тут и там, дожидаясь появления короля. Тот же самый человек, который ранее делал соблазнительные авансы, подошел к художнику и сказал, что пора воссесть на престол, ибо они «желают видеть его своим правителем и чтить его во веки веков». Эта экстравагантная фантазия завершает первый, совершенно прозрачный для аналитика этап болезни.

Искушение обернулось отвращением, аскетизм заговорил во весь голос. 20 октября художнику привиделся ослепительный свет, из которого возвестил божественный глас: мол, се Христос рече, покинь сей нечестивый мир и шесть лет служи Господу вдали от людских забав. По всей видимости, от этих святых явлений художник страдал сильнее, чем от прежних бесовских; лишь через два с половиной часа он очнулся от приступа. Далее ему предстала святая фигура, окутанная светом и куда более недружелюбная. Страдальца укорили за то, что он не подчинился божественному повелению, и на краткий срок отвели в преисподнюю, дабы он устрашился участи проклятых. Впрочем, увещевание, похоже, не помогло, поскольку окутанная светом фигура – якобы Христос – продолжала являться. Каждый раз художник впадал в беспамятство, а состояние, близкое к религиозному экстазу, растягивалось на часы. В величайшем среди этих видений фигура, окутанная светом, привела его в город, на улицах которого люди предавались всем мыслимым темным деяниям, а далее он очутился на прекрасном лугу, где отшельники вели благочестивую жизнь и наслаждались осязаемыми доказательствами Божьей благодати и милости. Тут перед ним, вместо Христа, предстала Пресвятая Богородица, которая напомнила о своем покровительстве и призвала художника подчиниться повелению ее дражайшего Сына. «Но он не отваживался послушаться», так что Христос явился ему на следующий день, осыпал упреками и снова искушал посулами. Тогда художник наконец сдался и решил уединиться от мира, как его и просили. Этим решением закончился второй этап болезни. По словам художника, с той поры у него больше не было никаких видений.

Тем не менее решение отринуть мир не было, судя по всему, достаточно твердым – либо художник слишком долго откладывал его исполнение: прямо во время молитвы в соборе Святого Стефана 26 декабря он вдруг увидел статную молодую женщину в сопровождении нарядно одетого господина – и невольно захотел очутиться на месте этого господина. Столь греховная мысль требовала наказания, и то не преминуло последовать вечером того же дня: перед мысленным взором художника внезапно – как гром среди ясного неба – встало яркое пламя, и он упал в обморок. Его долго пытались привести в чувство, однако он все бился и бился в падучей, пока изо рта и носа не потекла кровь. При этом он ощущал жар и зловоние вокруг, а некий голос вещал ему, что его карают за суетные и праздные мысли. Позже его стали бичевать веревками злые духи, и он услышал, что такое мучение будет длиться, покуда он не согласится вступить в «орден отшельников». Эти видения продолжались вплоть до последней записи в дневнике (13 января).

Мы видим, что на смену искушающим фантазиям этого несчастного художника пришли фантазии аскетические, каковые сменились фантазиями о наказании. Что было дальше, мы уже знаем. В мае он отправился в обитель Мариацелль, поведал монахам о раннем договоре с дьяволом («чернильном») и прямо приписал этому соглашению свои непрекращающиеся мучения, после чего договор был расторгнут, и художник вылечился.

В ходе второго посещения обители он писал картины, которые воспроизводятся в тексте в Trophaeum. А также совершил действие, которое отвечало требованиям «аскетического» этапа его болезни, – совсем уединяться от мира и превращаться в отшельника, правда, не стал, но вступил в орден братьев-госпитальеров: (religiosus factus est – «сие есть факт веры»).

Изучая дневник, мы открываем для себя оборотную сторону этой истории. Напомню, что художник заключил договор с дьяволом потому, что после смерти отца, подавленный и неспособный трудиться, он изводил себя мыслями о том, как ему теперь зарабатывать на жизнь. Факторы депрессии, нежелания трудиться и скорби по отцу так или иначе связаны между собой разнообразными способами. Возможно, причина, по которой дьявол в видениях являлся ему с женской грудью, состояла в том, что лукавому, как думал художник, было назначено стать его приемным отцом. Эта надежда не оправдалась, и страдания продолжились: художник то испытывал отвращение к работе, то просто не мог найти применение своим умениям. В сопроводительном письме деревенского священника его именуют «hunc miserum omni auxilio destitutum» («страдальцем, лишенным воспомоществования»). Следовательно, он не только претерпевал душевные (моральные) муки, но и страдал от материальной нужды. В изложении более поздних видений тут и там встречаются замечания, указывающие, наряду с самими сценами, что даже после успешного изгнания нечистой силы его состояние почти не изменилось. Мы видим человека, который терпит неудачу во всем, за что берется, и ему вследствие этого никто не доверяет. В первом видении с кавалером его спросили, что «он намерен предпринять, раз некому его поддержать». Вообще первая череда венских видений целиком и полностью совпадает по содержанию с завистливыми фантазиями бедняка, жаждущего мирских удовольствий: тут и роскошные залы, и светская жизнь, серебряная посуда и прекрасные женщины – словом, все то, чего не удавалось отыскать в условиях договора с дьяволом. Пребывая в меланхолии, он при этом попросту не мог наслаждаться мирскими благами и был вынужден отвергать самые заманчивые предложения. После изгнания нечистой силы меланхолия как будто отступила, и тогда мирские устремления вновь обрели силу.

В одном из своих аскетических видений он пожаловался наставнику (Христу): дескать, никто не верит в него, а потому он не сможет исполнить возложенную на него обязанность. Ответ наставника, к сожалению, темен по смыслу: «В меня не поверят, но ведомо мне, что было и как, хотя и не могу о том сказать». Особенно поучителен тот опыт, который по настоянию небесного наставника художник получил среди отшельников. Его привели в пещеру, где вот уже шесть десятков лет сидел некий старец, и тот сообщил, что всяк день его кормят и поят Божьи ангелы. Далее он сам увидел, как ангел принес старику еду: «Три блюда с пищей, каравай, вареник и толику питья». Когда отшельник поел, ангел собрал посуду и унес с собой. Понятно, какое именно искушение внушали художнику эти благочестивые видения: они должны были побудить его принять тот образ жизни, при котором больше не пришлось бы заботиться о пропитании. Заслуживают внимания и слова Христа в последнем видении. Пригрозив – мол, если художник не прекратит упорствовать, произойдет нечто такое, из-за чего он сам и его народ уверуют, – Христос открыто предупредил: «Не внемли народу; даже возьмись они преследовать меня или отказать в помощи, Господь меня не оставит».

Кристоф Хайцман, художник и дитя своего времени, был обычным человеком, а человеку непросто отринуть бренный и грешный мир. Но все же он, ввиду своего беспомощного положения, наконец решился на это и вступил в «святое братство». Благодаря этому поступку и душевная борьба, и материальная нужда завершились. В неврозе результат отразился в том факте, что припадки и видения прекратились после расторжения мнимого первого соглашения с дьяволом. На самом деле обе части его «демонической» болезни имели сходное значение: он всего-навсего стремился сделать свою жизнь надежной и безопасной. Сначала он пытался добиться этого, прибегая к содействию дьявола и жертвуя спасением души; когда стало ясно, что дьявол не помог, он обратился к монахам, отказавшись от свободы мирского бытия и почти от всех мирских удовольствий. Быть может, он и вправду был «бедолагой, которому просто-напросто не повезло»; быть может, он был ленив или слишком бездарен, чтобы зарабатывать на жизнь своим ремеслом, принадлежал к тому типу людей, которых называют «вечными младенцами», – они не желают, так сказать, отрываться от материнской груди и на протяжении всей своей жизни требуют, чтобы их кормил кто-то другой. Если коротко, в развитии болезни он пошел по пути, который вел от отца через дьявола как замены отцу к преподобным отцам-церковникам.

При беглом взгляде невроз Хайцмана кажется этаким маскарадом, прикрытием для ожесточенной борьбы за существование, которую вынужден вести каждый человек (разумеется, кому-то везет в жизни больше, но в целом все обстоит именно так). Аналитики часто сталкиваются с тем, что совершенно невыгодно лечить делового человека, который «во всем остальном здоров, но время от времени выказывает признаки невроза». Неудача в делах, которую он предчувствует, нередко порождает невроз; тем самым он получает преимущество, ибо может прятать свои опасения по поводу реальной жизни за невротическими симптомами. Но этот невроз не служит, по сути, никакой полезной цели, так как истощает силы, которые куда больше пригодились бы для рационального преодоления опасной ситуации.

Гораздо чаще невроз оказывается более обособленным и более независимым от целей самосохранения и самоутверждения. В конфликте, порождающем невроз, на кон ставятся либо сугубо либидиозные интересы, либо те же интересы в неразрывной связи с самосохранением. Во всех трех случаях динамика невроза одинакова. «Запруженному»[54] либидо, которое нельзя удовлетворить в действительности, удается посредством регрессии к прежним объектам влечения найти разрядку через вытесненное бессознательное. Личность больного, в той мере, в какой она способна извлечь «выгоду от болезни», примиряется с неврозом, пускай его ущербность и вредоносность с экономической точки зрения не подлежит сомнению.

Бедственное жизненное положение художника не обернулось бы, полагаю, дьявольским неврозом, если бы материальная нужда не усугубила его тоску по умершему отцу. Впрочем, после устранения меланхолии и расторжения договоров с дьяволом ему все равно пришлось выдерживать душевную борьбу – между либидиозным наслаждением жизнью и осознанием того, что интересы самосохранения настоятельно требуют отречения и аскетизма. Любопытно отметить, что художник вполне понимал единство двух составляющих своей болезни: недаром он приписывал последствия того и другого договорам, заключенным с дьяволом. При этом он не проводил строгого различия между происками нечистого и повелениями Божественных сил. У него имелось единственное описание для всего происходящего – это злокозненные дьявольские потуги.

Будущее одной иллюзии[55]

(1927)

I

Того, кто долго прожил внутри какой-то определенной культуры и неоднократно пытался изучить ее истоки и путь развития, рано или поздно посещает искушение обратить взор в ином направлении и задаться вопросом, какова дальнейшая участь этой культуры и через какие перемены ей назначено пройти. Но вскоре приходит осознание, однако, что подобное устремление с самого своего зарождения в целом ряде отношений ущербно. Прежде всего потому, что лишь немногие люди способны обозревать человеческую деятельность во всем ее разнообразии. Большинство же поневоле вынуждено ограничивать себя одной отдельно взятой областью или несколькими областями; чем меньше человек знает о прошлом и настоящем, тем ненадежнее по необходимости оказывается его суждение о будущем. Кроме того, важно, что именно в такого рода суждениях субъективные упования индивида играют роль, которую трудно переоценить; эти упования неизбежно зависят от чисто личных факторов собственного опыта, от большей или меньшей оптимистичности жизненной установки, диктуемой темпераментом и успехом или неуспехом личных усилий. Наконец, дает о себе знать то примечательное обстоятельство, что люди в целом склонны переживать настоящее как бы наивно, не воздавая должного его глубинному содержанию: им нужно отдалиться от него, взглянуть неким образом со стороны; настоящее должно превратиться в прошлое, чтобы мы могли опереться на него, вынося любое суждение о будущем.

Человек, поддавшийся искушению высказать от своего имени некое суждение о возможном будущем, поступит поэтому благоразумно, если вспомнит о перечисленных затруднениях, равно как и о зыбкости, свойственной всяким пророчествам вообще. Что касается меня самого, сказанное заставляет поспешно уклониться от решения слишком обширной задачи и заняться исследованием небольшой частной области, которая и ранее привлекала мое внимание – но прежде следует как-то определить ее место в рамках всеобъемлющего целого.

Человеческая культура, под которой я имею в виду все те факты, какими человеческая жизнь возвысилась над своими биологическими обстоятельствами и какими отличается от жизни животных (здесь я пренебрегаю различением между культурой и цивилизацией), раскрывает перед наблюдателем, как известно, две свои стороны. Она охватывает, во-первых, все накопленные людьми знания и умения, позволяющие подчинить силы природы и завладеть природными благами для удовлетворения человеческих потребностей, а во-вторых, все институции и нормы, необходимые для упорядочения человеческих взаимоотношений, особенно в распределении добываемых благ. Оба эти направления культуры вовсе не отчуждены друг от друга: они связаны между собой тем, что, во-первых, на взаимоотношения людей оказывает немалое влияние мера удовлетворения влечений, обусловленная наличием благ, и что, во-вторых, отдельный человек сам может представать в качестве блага для других, когда другие используют его как рабочую силу или как сексуальный объект; в-третьих, нужно учитывать, что каждый индивид на самом деле есть враг культуры, пускай последняя должна оставаться и признаваться средоточием усилий всего человеческого коллектива[56]. Примечательно, что люди, мало, казалось бы, приспособленные к изолированному существованию, ощущают тем не менее всю тяжесть бремени тех жертв, которые культура требует от них ради возможности совместной жизни. Культура должна поэтому защищать себя от одиночек, и ее правила, институции и заповеди призваны служить выполнению этой задачи: они не просто должны обеспечивать то или иное распределение благ, но также поддерживать такое распределение, то есть защищать от враждебных человеческих побуждений все то, что помогает покорению природы и производству благ. Плоды человеческого труда легко разрушимы, а наука и техника, их подкрепляющие, могут быть применены и для уничтожения этих плодов.

Так создается впечатление, что культура словно навязывается противящемуся большинству меньшинством, которое ухитрилось завладеть средствами власти и насилия. Вполне естественно допустить, что указанные затруднения проистекают отнюдь не из самой сущности культуры, что они порождаются несовершенством культурных форм, сложившихся к настоящему времени. Не составит труда выявить и показать эти недостатки. В покорении природы человечество до сих пор шло от победы к победе и вправе ожидать новых успехов в будущем, однако при всем усердии невозможно отыскать следы схожих достижений в области упорядочения человеческих взаимоотношений; быть может, во все эпохи, как и сегодня, многие люди задавались вопросом, заслуживает ли вообще защиты та ничтожная доля, которая привносится в общество культурой. Хочется думать, что упорядочение человеческих отношений все же возможно, что благодаря этому иссякнут наконец источники неудовлетворенности культурой, что последняя откажется от принуждения и от подавления влечений, а люди, избавленные от душевных раздоров, смогут отдаться добыванию благ и наслаждению ими. Тогда наступит золотой век, но вот достижимо ли подобное состояние? Скорее, приходишь к мысли, что всякая культура вынуждена опираться на принуждение и запрет влечений; остается лишь догадываться, сумеет ли после исчезновения принуждения большинство индивидов выполнять работу, необходимую для получения новых жизненных благ. Надлежит, по-моему, считаться с тем фактом, что во всех людях скрыты деструктивные, то есть антиобщественные и антикультурные, устремления и что у большого числа людей эти устремления достаточно сильны для того, чтобы определять поведение в человеческом обществе.

Данный психологический факт обладает определяющим значением при оценке человеческой культуры. Если поначалу казалось, что важнее всего покорение природы ради получения жизненных благ и что грозящие культуре опасности устранимы целесообразным распределением благ среди людей, то теперь очевидно, что наше внимание смещается с материального на душевное. Мы должны установить, возможно ли и в какой степени облегчить гнет налагаемой на людей обязанности жертвовать своими влечениями, примирить их с неизбежностью таких жертв и чем-то восполнить эти жертвы. Как нельзя обойтись без господства меньшинства над массами[57], так нельзя избавиться от принуждения к культурной работе: массе присущи косность и недальновидность, она не склонна отказываться от влечений, не внемлет доводам в пользу неизбежности такого отказа; индивидуальные же представители массы поощряют друг в друге вседозволенность и распущенность. Лишь благодаря влиянию индивидов, которые подают пример и которые признаются массой вожаками, люди все-таки побуждаются к труду и самоотречению, от чего зависит само существование культуры. Хорошо, если вожаками становятся личности с незаурядным пониманием жизненной необходимости, сумевшие добиться господства над собственными влечениями. Но здесь существует та опасность, что они, не желая утрачивать своего влияния, начнут уступать массе больше, чем та уступает им; потому представляется насущной потребность в отделении от массы и в получении в свое распоряжение неких средств власти. Коротко говоря, люди обладают двумя распространенными свойствами, ответственными за то, что культурные институции могут поддерживаться лишь известной мерой насилия: во-первых, людям не свойственна спонтанная любовь к труду; во-вторых, доводы разума бессильны против человеческих страстей.

Мне ведомы возражения, которые можно высказать против этих соображений. Скажут, что обрисованные выше черты человеческой массы, призванные доказать неизбежность принуждения для культурной работы, сами суть следствия ущербности культурных институций, по вине которых люди стали злыми, мстительными и замкнутыми. Новые поколения, воспитанные с любовью и приученные высоко ценить разум, заблаговременно приобщенные к благодеяниям культуры, по-иному отнесутся к культуре, усмотрят в ней собственное достояние, охотно пойдут на жертвы ради нее, трудясь и отказываясь от удовлетворения своих влечений, как и полагается для поддержания культуры. Они смогут обойтись без принуждения и будут мало отличаться от своих вожаков. А если ни одна культура до сих пор не произвела на свет человеческих масс такого качества, то причина здесь в том, что ни одной культуре пока не удалось придумать правила, которые задавали бы развитие человека в нужном направлении, причем с самого детства.

Можно усомниться в том, мыслимо ли – вообще или, по крайней мере, сейчас, при текущем состоянии овладения природой – достичь такого упорядочивания культуры; можно спросить, где взять достаточное число превосходных, надежных и бескорыстных вожаков, призванных выступить в качестве воспитателей будущих поколений; можно устрашиться той чудовищной степени принуждения, которая неизбежно потребуется для проведения этих намерений в жизнь. Не подлежит оспариванию ни величие этого плана, ни его значимость для будущего человеческой культуры. Он твердо покоится на понимании того психологического обстоятельства, что человек наделен многообразнейшими инстинктивными предрасположенностями, окончательную направленность которым придают ранние детские переживания. Но по той же причине пределы человеческой способности к воспитанию оказываются граничными условиями действенности подобного преобразования культуры. Можно только гадать, погасит ли и в какой мере иная культурная среда оба вышеназванных признака человеческой массы, столь сильно затрудняющих руководство обществом. Соответствующий эксперимент еще не поставлен. Быть может, определенная доля человечества – вследствие патологической предрасположенности или чрезмерной силы влечений – навсегда останется асоциальной; однако если удастся хотя бы нынешнее враждебное культуре большинство превратить в меньшинство, будет достигнуто очень многое – пожалуй, даже все, чего можно достичь.

Неправильно считать, будто я забрел слишком далеко в сторону от намеченного выше пути моего исследования. Позвольте со всей определенностью заверить читателя, что я не имею ни малейшего намерения судить о том грандиозном эксперименте над культурой, который в настоящее время ставится в обширной стране между Европой и Азией[58]. Я не обладаю ни надлежащими знаниями, ни способностями судить о пользе такого эксперимента, о целесообразности применяемых методов, не могу измерить ширину неизбежной пропасти между намерением и практическим исполнением. Происходящее там выглядит незавершенным и потому не поддается рассмотрению, для которого предоставляет материал наша давно устоявшаяся культура.

II

Мы незаметно переместились из экономической области в область психологии. Исходно имелся соблазн усматривать культурное богатство в совокупности наличных благ и социальных правил их распределения. С осознанием того, что всякая культура покоится на принуждении к труду и на отказе от влечений, а потому неизбежно вызывает сопротивление со стороны тех, кто сталкивается с такими требованиями, стало ясно, что сами блага, средства их получения и порядок их распределения не могут быть главным или единственным содержанием культуры – им угрожает бунт и разрушительная страсть участников культуры. Наряду с благами нужно учитывать и средства, способные служить защите культуры, – средства принуждения и другие, назначение которых состоит в примирении людей с культурой и в вознаграждении за принесенные жертвы. Эти другие средства можно охарактеризовать как психологическое достояние культуры.

Ради единообразия терминологии будем называть тот факт, что какое-то влечение не может быть удовлетворено, фрустрацией, правила, обусловливающие эту фрустрацию, – запретом, а состояние, проистекающее из запрета, – лишением. Следующим шагом будет различение между лишениями, которые затрагивают всех, и теми, которые касаются только отдельных групп, классов или просто одиночек. Первые лишения – древнейшие: с запретами, предписывающими подобные лишения, культура – кому ведомо, сколько тысячелетий назад? – начала отчуждать человека от первобытного животного состояния. К своему изумлению, мы постигаем, что эти лишения все еще действуют, все еще составляют ядро враждебных чувств к культуре. Страдающие от них инстинктивные побуждения заново рождаются с каждым ребенком, который появляется на свет; существует особая группа людей – невротики, – которая откликается на эти фрустрации асоциальным поведением. К числу инстинктивных побуждений относятся желание инцеста, каннибализм и жажда смертоубийства. Довольно странно, пожалуй, ставить эти инстинктивные побуждения, в осуждении которых все люди, по-видимому, единодушны, на одну доску с другими, об удовлетворении которых или об отказе от которых в нашей культуре ведется столь оживленный спор; однако с точки зрения психологии такое приравнивание вполне оправданно. Отношение культуры к этим древнейшим инстинктивным побуждениям ни в коей мере не одинаково; лишь каннибализм, судя по всему, отвергается повсеместно и как будто – на взгляд человека, не искушенного в психоанализе – уже преодолен. Тогда как силу инцестуозных желаний еще возможно ощутить за соответствующими запретами, а убийства нашей культурой при определенных условиях до сих пор практикуются и даже предписываются. Не исключено, что в дальнейшем культурном развитии удовлетворение других, сегодня вполне допустимых желаний будет казаться столь же неприемлемым, сколь неприемлем ныне каннибализм.

Уже в этих древнейших отречениях дает о себе знать психологический фактор, сохраняющий значение и для всех последующих отказов. Неверно, что человеческий разум с древнейших времен не развивался, что и в наши дни он, в отличие от развития науки и техники, все еще таков, каким был в начале истории. При ближайшем рассмотрении в глаза сразу бросается один из признаков этого психического развития. В соответствии с человеческой природой внешнее принуждение постепенно уходит внутрь, а особая психическая инстанция, человеческое сверх-Я, берет верх и включает это принуждение в число своих заповедей[59]. Каждый ребенок являет нам процедуру подобного превращения и только его посредством становится нравственным и общественным существом. Это усиление сверх-Я – наивысшее психологическое приобретение культуры. Личности, в которых оно состоялось, из противников культуры делаются ее носителями. Чем их больше в той или иной культурной единице, тем обеспеченнее данная культура, тем скорее она сможет обойтись без средств внешнего принуждения. Степень «обращения внутрь» при этом сильно различается для отдельных запретов. В отношении вышеупомянутых древнейших требований культуры она, если оставить в стороне досадные случаи неврозов, как будто в значительной мере достигается. Но положение меняется, когда мы обращаемся к другим инстинктивным побуждениям. С изумлением и тревогой мы выясняем, что изрядное множество людей повинуется соответствующим культурным запретам лишь под давлением внешнего принуждения, то есть только тогда, когда нарушение запрета чревато наказанием и когда эта угроза видится реальной. Сказанное верно и для так называемых моральных требований культуры, которые в равной мере обращены ко всем членам общества. Сюда относится большинство случаев нравственной ненадежности отдельного человека. Многие и многие культурные люди, которые отшатнулись бы в ужасе от убийства или инцеста, не отказывают себе в удовлетворении своей алчности, агрессивности, своих сексуальных страстей, не упускают случая навредить другим ложью, обманом, клеветой, если могут при этом остаться безнаказанными, и так происходит, вне сомнения, на протяжении многих культурных эпох.

Если рассматривать ограничения, которые затрагивают лишь определенные классы общества, мы сталкиваемся с вопиющей картиной, причем вполне недвусмысленной. Как и следовало ожидать, обойденные властью классы завидуют тем, кто наделен привилегиями, и готовы на все, чтобы избавиться от своего избытка лишений. Когда это невозможно, внутри данной культуры пускает корни устойчивая неудовлетворенность, способная привести к опасным мятежам. Если культура не переходит тот порог, когда удовлетворенность определенного числа ее представителей имеет своей предпосылкой угнетение других, возможно, большинства (как случается во всех современных культурах), то угнетенные понятным образом проникаются острой враждебностью к культуре, существование которой они поддерживают своим трудом, но к благам которой они почти непричастны. В этом случае усвоения культурных запретов ожидать от угнетенных не приходится – наоборот, они не расположены признавать эти запреты, стремятся разрушить саму культуру и даже уничтожить, если выпадет шанс, сами ее предпосылки. Враждебность этих классов культуре столь очевидна, что благодаря ей теряется из вида менее явная враждебность лучше обеспеченных общественных слоев. Нечего и говорить, что культура, оставляющая столь значительное число участников неудовлетворенными и толкающая их на бунт, не имеет перспектив на длительное существование и не заслуживает оного.

Мера, в какой предписания культуры усваиваются обществом – то есть, выражаясь популярно и ненаучно, нравственный уровень участников культуры, – не является единственным духовным благом, которое надо принимать в расчет при оценке значимости культуры. Иными формами ее богатства выступают идеалы и творения искусства, то есть виды удовлетворения, извлекаемого из иных источников.

Мы слишком склонны причислять идеалы той или иной культуры – отнесение каких-либо достижений к наивысшим и наиболее значимым— к ее психологическому достоянию. При первом приближении кажется, будто этими идеалами определяются успехи культуры, но подлинная зависимость может быть иной: идеалы складываются после первых успехов, которым способствует взаимодействие внутренних задатков культуры с внешними обстоятельствами, и эти первые успехи как бы запечатлеваются в идеале, зовущем к их повторению. Удовлетворение, которое идеал дарит участникам культуры, обретает тем самым нарциссическую природу; оно покоится на гордости за уже достигнутые успехи. Для своей полноты оно требует сравнения с другими культурами, стремящимися к другим достижениям и составившими другие идеалы. В силу таких различий каждая культура присваивает себе право глядеть свысока на остальные. В итоге культурные идеалы становятся поводом к размежеванию и вражде между различными культурными единицами, что всего отчетливее наблюдается в отношениях государств и народов.

Нарциссическое самодовольство собственным идеалом также относится к тем силам, которые успешно противодействуют разрушительным настроениям внутри конкретной культурной единицы. Наслаждаются благодеяниями своей культуры не только господствующие классы – это присуще и угнетенным, поскольку даруемое идеалом право презирать чужаков вне своей культуры вознаграждает их за униженное положение в собственном обществе. Пусть я жалкий, задавленный долгами и воинской службой плебей, зато я римский гражданин, который заодно с другими римлянами покоряет прочие народы и предписывает им правильные законы. Такое отождествление угнетенных с классом правителей, который их эксплуатирует, составляет, впрочем, лишь фрагмент более широкой картины. Угнетаемые вполне способны аффективно привязываться к угнетателям, видеть в господах, вопреки своей враждебности к ним, воплощение собственных идеалов. Не сложись между ними таких, в сущности, взаимно удовлетворяющих отношений, оставалось бы непонятным, почему столь многие культуры, несмотря на оправданную враждебность к ним больших человеческих масс, сохранялись живыми столь долгое время.

Другого рода удовлетворение доставляет представителям той или иной культурной единицы искусство – как правило, недоступное массам, занятым изнурительным трудом и не получившим индивидуального воспитания. Искусство, как мы давно уже убедились[60], приносит замещающее удовлетворение древнейшим, но до сих пор глубочайшим образом переживаемым культурным запретам и тем самым – как ничто другое – примиряет с принесенными жертвами во имя культуры. Кроме того, художественные творения дают повод к совместному переживанию высоко ценимых аффектов и вызывают ощущение сплоченности, в котором остро нуждается всякая культурная единица. Когда изображают достижения данной культуры и ярко напоминают о ее идеалах, эти творения служат еще нарциссическому удовлетворению.

[52] Доминиканская структура, действовала в германских землях с середины XV столетия. – Примеч. пер.

[53] Это место мне непонятно. – Примеч. авт.

[54] Метафорический образ запруды как преграды на пути влечений часто встречается в сочинениях Фрейда. – Примеч. ред.

[55] Die Zukunft einer Illusion. Перевод выполнен по последнему прижизненному немецкому изданию 1928 г.

[56] Более подробное обоснование этой точки зрения см. в работе «Болезнь культуры». – Примеч. ред. оригинального издания.

[57] См. работу Фрейда «Психология масс и анализ человеческого “Я”». – Примеч. ред. оригинального издания.

[58] Имеется в виду Россия. – Примеч. пер. См. по этому поводу рассуждения автора в главе 5 работы «Болезнь культуры», а также в последней из «Новых лекций по введению в психоанализ». – Примеч. ред. оригинального издания.

[59] См. «Я и Оно», гл. 3. – Примеч. ред. оригинального издания.

[60] См. например, работу «Художник и фантазирование» (1908). – Примеч. ред. оригинального издания.