— Это слишком рано. Мы едва…, - задыхается она.
Я притягиваю ее ближе, так что наши тела оказываются вровень.
— Ты чувствуешь, что делаешь со мной?
Она прижимается промежностью к моей, стонет.
— Да. Это так неправильно.
— Тогда почему это так чертовски приятно?
Я рычу, перебирая пальцами ее мягкие каштановые волосы.
— Так чертовски сладко, — мурлычу я, глубоко вдыхая ее аромат, который пахнет ландышами и лавандой одновременно. — Ты заставляешь меня хотеть быть плохим человеком, Мэдисон. Я и есть плохой человек.
Мэдисон хнычет, гоняясь за трением по моему твердому члену.
— Простите меня, Отец.
— Зови меня Данте, маленькая лань, — требую я, когда весь здравый смысл исчезает, а прошлое, которое я пытался похоронить, вырывается на поверхность.
Она вопросительно поднимает бровь.
— Данте?
Это вопрос, но, черт возьми, он идеально звучит из этих сладких, вишнево-красных губ.
— Да.
Я хватаю ее за бедра и заставляю плотнее обхватить меня ногами, приподнимая и прижимая ее к стене. Я нашел новую зависимость. Мэдисон, мать ее, Дэйнс. Хотя я не уверен, что это ее настоящее имя. Она задыхается, когда ее спина врезается в стену.
— Я хочу услышать, как ты зовешь меня по имени.
— Но это не…
Я прижимаюсь к ее губам и проникаю языком в ее рот, целуя со всем сдерживаемым желанием четырех долбаных лет. Четыре года я был безбрачным. Не хватало только, чтобы эта красавица вошла в исповедальню, чтобы все разрушить. В этом городе живет множество молодых, красивых девушек, но ни одна из них никогда не заставляла меня задуматься о том, чтобы отказаться от своих обетов.
Она застонала, когда я вогнал в нее свой твердый член, отчаянно желая избавить нас от одежды и сорвать ее вишенку прямо здесь, в частичке церкви.
— Черт, ты такая дявольски совершенна.
Глаза Мэдисон расширились, когда она посмотрела в мои.
— А что, если нас кто-нибудь застукает?
Я застонал от того, как она восхитительно невинна.
— Не волнуйся, маленькая лань. Я не буду трахать тебя прямо сейчас.
— Не будешь? — спрашивает она, звуча разочарованно. — Ох.
— А ты хотела? — вздыхаю я.
Она пожимает плечами.
— Не знаю. Я знаю, что никогда так не заводилась. — Она прижимается к моим твердым мышцам и стонет. — Ты не такой, каким должен быть священник.
— И я собираюсь сделать то, чего не должен делать священник, — пробормотал я, задирая юбку ее платья до колен и усаживая ее на стол.