Время бросать камни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Автор на стороне тех, кто подвергается беспощадной эксплуатации. В дни смут познается народная сила; в затишье — сила тех, кто порабощает его.

Он обращается в прошлое, к тем грозовым временам, эхо которых еще отзывается в народном сознании. Сохранились предания о том, как под рукой Демидова и других заводчиков стонали приписанные к заводам рабочие люди, как их бросали в доменные печи, топили, стреляли ослушников, как зайцев…

Ясно, на чьей стороне автор. В рабочих людях он выделяет их сметливость, талантливость, высокую нравственность.

В Чусовой в вагон подсаживаются сплавщики:

А рядом с рабочими людьми — дельцы всех мастей, богатеющие за их счет, умеющие зашибить легкую деньгу и на золоте, и на торговле, и на водке, и на всем остальном, только имей проворство да поменьше совести.

Что делают для рабочих Демидовы, извлекающие миллионные прибыли? На девять заводов имеется… два врача. От калек, получивших увечья на «огненной» работе, отделываются грошовыми подачками.

Для таких одаренных ребятишек существовала живописная школа. Владельцы посчитали, что она ложится тяжелым бременем на их плечи. Ее ликвидировали.

Автор благодарен земству, которое без помощи Демидова на его заводах за десять лет создало пятьдесят школ, пригласило туда не только учителей, но даже и учительниц, проводит периодические учительские съезды.

В ту пору Мамин возлагал надежды, что земство сумеет облегчить положение рабочих, откроет их детям дорогу к знаниям. Казалось ему, что и ссудосберегательные товарищества, и потребительские артели вырвут из кабалы рабочих.

Впоследствии эти иллюзии развеялись.

Он словно торопился — скорее, скорее сказать о многом.

С Марьей Якимовной они жили более чем скромно. Ей хотелось побывать в концертных залах Москвы, послушать игру знаменитых исполнителей. Но… Такой траты они пока позволить себе не могли. Как-то Дмитрий Наркисович увидел в магазине «экономическую» (так она рекламировалась) керосиновую печку и приобрел ее. На ней они и готовили себе обед, и оба очень гордились, что обед теперь их обходится в пятнадцать копеек каждому. Вдвоем на домашнем обеде они ежедневно экономили двадцать копеек. Подтверждалась банальная истина: не в деньгах счастье. Самое большое, что они позволяли себе: вечерние прогулки. Шли тихими улочками, выходили на московские бульвары, заваленные снегом. Прохожих было немного, Москва ложилась спать рано. Оживленнее было возле ресторанов, где виднелись длинные цепочки «ванек», поджидавших клиентов. По субботам в воздухе плыл звон многих колоколов.

Ощущение свободы от екатеринбургских повинностей, возможность заниматься исключительно писательством прибавляло уверенности в силах, способствовало творческой возбужденности.

Марья Якимовна вглядывалась в того Дмитрия Наркисовича, которого так хорошо знала, открывая в нем для себя нового человека. Так его изменила Москва, первые удачные шаги на литературном поприще. Нет следов той хандры, что могла навалиться на него дома. Даже лицо посвежело. Работает, работает… Порой за вечер, когда они сидят за чайным столом, может поделиться сюжетами сразу двух-трех рассказов, передавая портреты героев, их интонации, повадки, с такой яркостью и выразительностью, будто Марья Якимовна и сама встречалась с ними.

Однажды, вернувшись с улицы, она застала Дмитрия Наркисовича в небывало возбужденном настроении. Он усадил ее на тощий диванчик и, порывисто притянув к себе за запястья, шепнул загадочно, словно посвящая в тайну:

— Приваловские миллионы…

— Что миллионы? — не поняла Марья Якимовна.

— Приваловские… Так, только так должен называться роман — «Приваловские миллионы». В них — ключ ко всему, ко всем событиям. Все, все вокруг этих наследственных миллионов. Для Сергея Привалова они — возможность поднять производительность заводов и из доходов погасить исторический долг отцов народу. Для всех окружающих миллионное наследство — лакомый кусок, который никак нельзя упустить из своих рук. Вот так-то… Теперь, чувствую, я с ним справлюсь. Роман — это умение убрать все лишние ветки, сухие сучья. Оставляется только самое необходимое.

Он выпустил ее руки, встал и заходил по комнате, задорно поглядывая на Марью Якимовну.

На письменном столе лежала стопка исписанной бумаги. На первом листе знакомым почерком было написано: «Приваловские миллионы». Роман.» И особая пометка: «Дмитрий Наркисович Мамин. Москва, Большая Кисловка, меблированные комнаты Азанчевской. 1881. Ноябрь, первые числа».

Марья Якимовна прочитала и первые строчки романа:

Роман в эти месяцы стал для Мамина главным делом.

Бодро встречал Дмитрий Наркисович Новый, 1882 год.

В редакции «Русских ведомостей», где Мамин стал почти своим человеком, ему предложили принять участие в переписи населения Москвы, назначенной на последние числа января. Дмитрия Наркисовича предложение заинтересовало, и он, увлеченный возможностью ближе познакомиться с жителями второй столицы России, охотно согласился.

В эти дни в газете «Современные известия» появилась статья Л. Н. Толстого «О переписи в Москве». Толстой хотел, чтобы это событие было использовано для помощи городской бедноте. О статье широко заговорили. Мамину понравилась главная мысль автора о необходимости работать для людей, «делать людям добро». Однако практически рекомендации Льва Николаевича вызвали в нем внутреннее противодействие. На денежную помощь Толстой не возлагал особых надежд. Он призывал тех, кто столкнется с истинной нуждой, остаться на местах и по окончании переписи «продолжать дело помощи». Но — каким образом? И что это даст? Опять мелкая иллюзорная благотворительность? Скорее, это опять были рекомендации для спасения собственной души, причуды богатого человека, не понимающего, что сами переписчики — люди зачастую нуждающиеся.

Накануне самой переписи Мамин узнал, что он попал в ту группу, где распорядителем будет граф Лев Николаевич, и что он просил всех участников перед началом работы собраться у него.

Ранним утром в квартире Толстого, в Денежном переулке на Пречистенке, собрались переписчики — студенты. Большой группой. Граф, удивительно похожий на свои портреты и потому выглядевший очень знакомым, вышел к ним из дальней комнаты в простенькой блузе, перетянутой ремешком. Оглядел молодых людей цепкими глазами из-под принахмуренных бровей, словно желая запомнить каждого.

— Господа, благодарю вас, что исполнили мою просьбу, — заговорил он стоя, заложив палец за пояс блузы. — Задача ваша самая человеческая — ближе сойтись с народом, не на день-два, а стать с ним рядом. Разве дело в переписи? Но она даст возможность увидеть нужды каждого бедняка и помочь ему стать на ноги. По-человечески отнестись к каждому, кто нуждается в нашей помощи. Наше доброе дело вызовет и у других желание самому оказать добро. Порой мы рублем хотим откупиться от горя. Разве деньги могут помочь народу? Вы, наверное, читали мое обращение, я все там подробно объяснил. Повторяю только главную мысль — пусть это будет не временной помощью, а станет постоянной связью с народом. Поставить цель — постоянная помощь нашим близким. В этом должен быть смысл жизни каждого. Он помолчал, теребя поясок блузы. — Прошу вас записывать не только те сведения, что нужны для таблиц, но поподробнее о семьях, просьбах, средствах помощи. Прислушивайтесь к каждому, кто нуждается в работе, лечении, временной поддержке, просто в добром слове. Начнем с малого. Пожалуйста… Что же, приступим, господа, к нашему общему доброму делу, — закончил он, кивком прощаясь со всеми.

От дома, где жил Толстой, до района переписи, вблизи Смоленской площади, на участке по Проточному переулку, между Береговым проездом и Никольским переулком, ходьбы было сравнительно немного. Молодые люди, переговариваясь, отправились в путь.

Дмитрию Наркисовичу показалось, что при всем «опрощении» Л. Н. Толстой остается барином, кающимся барином. Он поделился своими мыслями со студентом Московского университета Гречухиным, с которым оказался в паре. Тот изумленно взглянул на него, как на святотатца.